— Привет. Михайлова.

— Горчик…

Она качнулась, бутылка запрыгала по камням, расплескивая красное, и мальчик схватил Ингу за локти, притягивая к мокрой груди.

— Навернешься, черт!

— Пусти.

Пальцы разжались. Она подняла лицо, разглядывая впалые скулы, сощуренные глаза в выгоревших ресницах. Медленно подняла руку и потрогала шею, колючую от еле отросших волос.

— Стриженый. Как… как уголовник совсем…

— Ну… ну да.

— Дурак ты, Горчик.

Он ухмыльнулся. Руки согнулись и прошлись по обвисшим шортам, разыскивая прилипшие мокрые карманы.

— Ты сильно умная.

Глядя на его руки, Инга засмеялась, почти всхлипывая. Взяла его за локоть, чтоб не упасть и кулаком вытерла глаз.

— Ты чего? Чего ржешь?

— Так. Ладно. Привет, Сережа.

Они замолчали, топчась на крошечном пятачке. Глядя на валяющуюся внизу бутылку, Горчик спросил:

— Пить хочешь?

— А? Да. Хочу пить. Сало соленое.

— Пойдем.

Он бережно ступил на каменистую тропку, повернулся, протягивая ей руку. Инга сдернула с камня коврик, сунула в сумку. Идя следом, спохватилась.

— Есть хочешь? У меня остался еще кусок. Хлеб и сало, жареное.

— А у меня чебурек. С сыром. Я сумку заберу только.

— Да.

Стоя поодаль, Инга ждала, когда Горчик пожмет десятки рук, покивает девочкам, что все подходили, тянули его за руку, щебетали что-то. А потом, шагнув вбок, переговорил с медленным потным парнем, и тот, осклабясь, сунул ему что-то в руку, кивая в сторону Инги.

— Все, — сказал, подходя, уже в сандалетах, с майкой, кинутой на плечо поверх ремня спортивной сумки, — теперь до утра вольный.

— А мне уезжать скоро, — печально ответила она, показывая на пыльную стоянку с длинными коробками автобусов, — через два часа уже.

Улыбка на лице Горчика исчезла.

— Как уезжать? — переспросил хмуро, — а… ну да, конечно. Пошли, что ли?

Они медленно двинулись по верху обрыва, уходя от гуляющих в плоскую степь, кинутую к самому каменному краю. Тут, где не было проселков и разъезженных автобусами площадок, наконец, запахло сухой травой, и ветер посвежел, избавившись от пыли.

— А куда мы идем? — ее плечо касалось плеча мальчика, и он иногда поводил локтем, будто отмечая касания.

— Не знаю. Думал, показать тебе тут. Но это далеко. Не успеешь вернуться к автобусу ж. Просто идем. А ты, может, хочешь, ну люди там, и кафешки еще открыты? Коктейль?

Он покачал за ремень сумку:

— Бабки есть у меня.

— Нет. Подожди. Это что, это тебе денег, что ли, заплатили, что прыгал?

Горчик ухмыльнулся.

— Ага. Тут всегда на спор, ставят бабки. На меня вот новеньких разводят. Никто ж не верит, что прыгну. Ну, кто не знает еще. Ром их находит и типа разговор то се…

— Господи. Какой же ты, Горчик, дурак, — с отчаянием сказала Инга и остановилась, — а если убьешься?

— И что? — он сплюнул в сторону степи. И увидев, как темнеет смуглое лицо, поспешно успокоил, — та не. Чего я разобьюсь, я третий год тут летаю. Меня даже приезжали с бибиси снимать. Для кино. Обещали привезти кассету. На тот год, как приедут.

— Ага. Убьешься, и на кассете той только и будешь. Им хаха, а ты…

Они снова стояли напротив, пристально смотрели глаза в глаза. Солнце вышло из-за маленькой плотной тучи и залило серые зрачки мальчика светом.

— Они у тебя зеленые. Я думала — серые.

— Та не. То свет такой. Серые они.

— Хочешь, я останусь? — она слышала свой голос, он что-то говорил, и она удивлялась ему так же, как зеленым новым глазам нового Горчика, что летает с самого неба, в самую воду, — только надо позвонить Виве, обязательно.

Солнце мягко трогало светлые ресницы. Говорило, улыбаясь в самое ухо Инге, грея его теплыми губами лучей, зеленые, смотри сама — зеленые, как вода под скалой.

Мальчик кивнул. Поворачиваясь, коснулся ее локтя.

— Тогда надо к кабакам вернуться. Там телефон.

— Да, — сказала Инга, быстро идя рядом и неудержимо улыбаясь, — да. А где мы будем ночевать тогда? Только ты, Сережа, не пей, не надо, а то я боюсь, одна тут с тобой. И там Пахота этот, наверное? Мне надо бояться? И еще…

— Куда мне пить? Мне завтра прыгать еще. С похмелья буцнусь об воду, и все, кранты. Пахота? Он в бегах, и вообще, ты со мной, не бойся. И мы там не будем, позвонишь и уйдем.

— Да.

— А что еще-то?

— А?