— Ишь. Прям, охота за локти взять, чтоб не брыкалась. Шучу. Рассказываю. Во-первых, если твой Горчичник не сядет, я с него поимею хороший навар. Еще осенних два месяца, да и лето ж не последнее. А во-вторых…

Он замолчал, и снова мягким движением взял со стола очки, играя дужками, раскрывал и складывал их тонкими пальцами.

— Во… вторых… Интересно мне тебя заломать, Инга Михайлова. Не так, чтоб под водочку, и не так, чтоб кто за руки тебя держал, пока я. А чтоб сама. Сильно ты меня зацепила. Знаешь чем? Не красотой, хотя девка ты видная, редко таких сейчас. А вот тем, как ты его сильно любишь.

— Так не тебя же? — со злостью удивилась Инга, — тебе какой толк с моей любви?

— Пока не меня, — согласился тот, — но все ж меняется. Ну, будешь тут одна бродить, ждать своего Ромео. Ну, прискачет он пару раз к тебе ночкой, в коечке поваляться. И дальше что? Что тебе с него, а? Так и будете — ты сидишь, как пень, а Горчик твой от ментов прячется? А я на втором курсе в универе. Осенью батя машину мне купит. Обещал. И к тебе я — по-человечески. Прикинь, Михайлова, уведешь у всех Ромчика. Твой буду. Помнишь, какой я?

Он надел очки и поднял их на лоб. Положил на стол руки ладонями вверх. В тихом голосе бархатно тек угрожающий мед.

— Ведь помнишь? И весь буду твой. Ты даже не представляешь, девочка, как я могу и что. Если захочу тебя. Сделать счастливой.

— Ты? — она рассмеялась. И руки Рома медленно сжались в кулаки.

— Ты извини. Я не знаю, чего ты хочешь, на самом деле. Но мне не надо. Ничего от тебя не надо. Я пойду.

— Сиди. Сам пойду.

Встал и, обойдя стол, вдруг наклонился, беря ее за плечо и быстро целуя в макушку. И не успела она дернуться, уже шел к своим, помахивая рукой навстречу радостным крикам.

Инга поднялась, хватая корзинку, прижала ее к боку. Закусывая губу, ничего не видя от бешенства, быстро застучала подошвами по узким витым ступеням.

Через два ресторанчика, на каменном пирсе, куда швартовались яхты, сидели на ящиках Валька Сапог и Мишка Перечник. Валька, подпрыгивая, сопел, и наконец, схватил протянутый Мишкой бинокль. Прижал к глазу.

— Та все уже, — сказал Мишка, откидываясь на гору сетей, — ушла.

— Но ты видел? Видел же? Как она с Ромом?

— Та видел, — неохотно ответил Мишка. Сплюнул на бетон.

— Мне когда пацаны сказали, ну я ж думаю, а чо, она же вроде Серегина телка. А тут. Я грю, та пиздите вы. А мне Хочка ржет, грит, ага, тока сам Ромалэ уже сто раз говорил, как они с ней. Рассказывал, жопа у ней, ух, а дойки, и чего любит, вот чтоб он рукой…

— Та Ром тебе скажет. У него язык шо помело.

— Ну… а с художником она тогда не помнишь, что ли? Прям крутила любовь такую. В кабаках зависала. А после хоба — уже значит, Серегу любит. Ну и чо? Щас может, так же и Ромчика любит?

— Может и любит, а может, и нет, — флегматично ответил Мишка, но скуластое лицо помрачнело.

— Но видел же? — не унимался Сапог, взволнованно блестя глазами. И добавил вполне искренне, — Горчу жалко, чо. Пока он шифруется, его значит телка тут трахается. Ты вроде Рома не знаешь. От него хоть одна телка без ебли уходила? Ну, скажи!

— Не уходила, — согласился Мишка. И встал, возвышаясь над маленьким круглым Валькой, — ладно, Сапог, не кипишуй. Будем поглядеть.

Валька тоже вскочил, затоптался рядом, теряя большие шлепки и суя в них ноги. Задирая голову, спросил громким шепотом:

— А если он позвонит, Перец, ты ему скажешь? Про нее?

— Не знаю. Еще. И вообще, чего ты завелся? Заткнул бы пасть, Сапог, а то еще кто услышит.

— Та нет, никого ж тут. Пошли, Перец, ты думай ладно? А то жалко ж Серегу.

— Та говорил уже.

Они шли рядом, по пирсу, пустому сейчас, уставленному по середине картонными коробками, фанерными ящиками и горами сваленных сетей. Высокий мосластый Мишка, с очень мрачным лицом, и маленький круглый Валька, потный и взъерошенный.

— А она классная стала, да? Прям суперская телка. Я сам такую трахал бы трахал.

— Сапог, ты-то? Да тебе даже Валька Шкодиха не дала.

— Ну… я ж и говорю, помечтать вот.

В большой комнате с низкими потолками всегда было полутемно и летом прохладно — за окнами в неухоженном палисадничке буйно кустилась дикая вишенная поросль вокруг трех толстых стволов больших деревьев. И в кухне, окно которой тоже выходило на эту сторону, всегда стоял мягкий полумрак.