Инга думала, расскажет ли Серый о камне с портретом, но он молчал, и она тоже не стала говорить. Подумала — он хочет им сюрприз. Наверное, дождется сына Вадьку, чтоб отвез родителей на машине, а то идти им далеко, по жаре. Это уже без нее.

Вымыв чашку, она убрала со стола. Из парка слышались привычные летние крики. И Инга подумала скучно — тут тесно. Не зря Серый стал убегать в свою Оленевку. Это не только из-за денег. Она видела его на бескрайнем песке, между морем и степью. Мальчик полыни, вот он кто. Мальчик ее степных диких трав. Когда она перевспоминает все их семь дней, то будет ей новая задача — придумать им дом. И место, где он будет. Там должны быть трава и море, очень много воздуха, и чтоб можно было смотреть далеко-далеко во все стороны, будто взгляд — это ветер. Не Оленевка, нет. Там тоже слишком много людей, праздных, весело скучающих. Толкутся без толку.

Она ушла к себе, открыла шкаф, перебирая на полках летние вещи.

— Толкутся. Без. Толку.

Фыркнула смешно выстроенным словам. Достала длинное платье с широким подолом. Застегивая на груди пуговки, внимательно разглядывала себя в зеркале, улыбаясь тому, как видела тут же год назад квадратную черную девочку, совершенно и безнадежно некрасивую, так ей казалось. Зеркало не показало никаких особенных изменений, ну, разве что мягче стали движения. Плавнее изгиб бедер, чуть тоньше талия. Но теперь она смотрит на себя еще и Сережкиными глазами. И ей нравится то, что они видят.

Причесалась, подхватила мягкую плетеную корзинку, устраивая на локте. Оглядела, проходя мимо, все комнаты и веранду, чтоб не оставить чего включенного. И закрыв калитку, быстро пошла к парковой дороге, чтобы по ней выйти на верхнее шоссе. Там много летних автобусов, всегда подвезут.

Каменев. Он сам перестал ей звонить, и Инга вздохнула с облегчением. Потому что пока нужно было ему помогать — помогала, а сама никакой радости от его звонков не испытывала. Все же, глупая она, влюбилась и напридумывала себе принца поверх живого человека. Несколько раз звонил почти совершенно пьяный. А еще, когда она звонила ему с переговорного, как договаривались, однажды был хоть и трезвый, но очень злой, язвительно поддевал, издеваясь над каждым словом. После извинялся, рассказывал, у него там неприятности какие-то. И оба взаимно сильно удивились. Инга тому, что сорвал на ней злость, ведь не она виновата. А он тому, что скованно приняла извинения, не осознав, какую жертву он ей — сопливой южной девчонке.

Так что, замолчал и прекрасно, легко подумала, глядя в окно автобуса на деревья и серые между ними склоны.

В городе она ушла на рынок, побродила по овощным и тряпочным рядам. Заглянула в секонд-хенд, раздумывая, и ушла, стесняясь копаться в огромных сетчатых контейнерах. Купила в киоске пакет сахару и пачку молотого кофе. И, пересчитав оставшиеся бумажки, решила отпраздновать день мороженым в вазочке. Как курортная дамочка, посидеть на набережной, лениво разглядывая море с парусами и катерочками.

На просторной летней террасе, увешанной хлопающими на ветру занавесями, села за крайний столик, боком к шумным компаниям, и медленно ела политое сиропом мягкое от жары мороженое, очень вкусное.

Столик неподалеку занимала толпа полуодетых девочек, завернутых в прозрачные парео поверх модных купальников. Шумные нагловатые парни, обращались к ним с неприятными интонациями уверенных в себе самцов. Подшучивали, громко смеясь, лапали плечи и колени. Девчонки радостно визжали в ответ, с готовностью валясь на мускулистые накачанные груди.

Вдруг закричали приветственно, замахали руками куда-то за Ингину спину, где от пляжа выходила на террасу витая лесенка. И замолчали, уставясь на нее, Ингу, с любопытством. Она положила ложку на салфетку, стесненно поворачиваясь. И вздрогнула. Видно, поднявшись от пляжа, за ее стол вольно присел Ромалэ, улыбаясь и ползая глазами по глубокому вырезу синего платья.

— А я думаю, кто это у нас тут сидит, мороженое кушает. А это Михайлова наша сидит. Привет, кисанька.

— Чего тебе? — у нее тоскливо пересохло во рту.

— Невежливая какая. Я поздоровался.

Он был в плавках, черных, блестящих как тюленья кожа, обтягивающих мускулистые бедра. И в распахнутой цветной рубашке. Вертел в руках очки-капли с зеркальными стеклами.

— Привет. И пока.

Глядя, как она встает, сказал тихо:

— Не кипишуй, сядь. Новости есть, от Сереги.

— Ромчик! — укоризненно закричала одна из девочек, отпихивая соседа, — Ром-чик!

Инга медленно села снова. Тот махнул в сторону компании, и девочка обиженно замолчала.

— Не именно от него. А про него. Помнишь, я говорил, насчет своего дядьки?

— Да…

Ром положил очки и наклонился над столом, сказал негромко:

— Не знаю, говорил тебе твой Ромео или нет, но трешка ему светит, к гадалке не ходи. Я узнавал. Так что, если увидишь, передай, чтоб сюда и близко не совался. Поняла?

— А тебе-то что? Почему такой вдруг заботливый?

Ромалэ откинулся, вытягивая ноги в импортных шлепках на толстой подошве. Тронул под столом Ингину ногу, и та резко отодвинула ее. Парень ухмыльнулся.