Вечером, совершенно уставшие от солнца и сверкающей воды, снова сидели молча, намертво сцепившись руками, смотрели, как прыгает и трещит огонь. Лика молчала, разглядывая их, улыбалась тихонько. Иван, ставя в песок пустую тарелку с выщербленным краем, сказал густо в ответ на тихое молчание:

— Это все их сила, Лика. Мы старики, я вот болею. Поизносились. А эти двое, — кивнул в сторону одновременно повернутых к нему тихих лиц с глубокими глазами, — они как источник живой. С нами делятся. Потому старики так любят сватать, да с детьми возиться.

— Экие мы вампиры, — вздохнула Лика.

— Нет. Так мир устроен. Скажешь, плохо?

Вместо жены ему ответила Инга, прижимаясь плечом к своему мальчику.

— Хорошо.

Горчик кивнул, соглашаясь. И вдруг спросил:

— Иван. У тебя в инструментах долото есть? Нет, зубило. Ну, такое, чтоб по нему молотком.

— Я погляжу. Там в доме полный ящик всякого ржавья. А тебе для чего?

Серега помолчал. Мотнул головой, рукой отбросил со лба светлые волосы.

— Ну… потом, ладно? Я сперва, в общем, после скажу.

Инга сонно подумала, вот, что-то затеял. Как хорошо, что это будет утром. А сейчас они уйдут в сарайку. Это самая лучшая на земле сарайка. Во всем мире. Это райка-сарайка.

— Бери свою лялю, — сказал Иван, — еле сидит уже, на песок сползает, укладывай спать.

Они шли друг за другом — идти было далеко, берегли силы. Узкая полоса влажного убитого мелкими волнами песка твердо ударяла по пяткам. И ветер шумел прибоем в левое ухо. Инга шла первой, оглядывалась на Сережин пристальный взгляд и, смеясь, поводила плечами. С непрестанным и уже привычным удивлением смотрела на себя его глазами — смуглая крепкая спина с полоской синего купальника, лопатки, синие трусики ниже талии, и мерно работающие ноги. Было немного неловко идти так, и пару раз споткнувшись, она остановилась, хватая его за локоть и толкая вперед:

— Теперь я буду смотреть.

Обходя, Горчик на ходу обнял ее, остановился целовать, но Инга, по-жеребячьи встряхивая гривкой, замотала головой:

— Отстань, сам сказал, далеко идти. Скоро совсем жарко.

Он громко вздохнул, отпуская горячие локти. Пошел, расплескивая мелкую стеклянную воду, с удовольствием постукивая пятками. А Инга, спотыкаясь, не отводила глаз, шла следом за узкой гибкой спиной, ниже поясницы отчеркнутой трусами с растянутой резинкой. Горчик поддернул их, перекашивая на бедрах, и оглянулся. Скалясь, спустил пониже, завилял задом, не переставая мерно шагать. Радуясь, слушал, как она хохочет, и театрально ежился, когда ногой поддавала мелкую воду, брызгая на его ноги.

Идя следом, она думала — всю жизнь могу так. Смотреть, как работают мышцы, как изгибается он в поясе, мелькают мокрые ступни, разбрызгивая светлые капли. И волосы то и дело ветер сносит в сторону, а тонкая сильная рука привычным жестом подхватывает их, закидывая со лба.

«Беленький совсем. И коричневый».

Он резко остановился, бросая на песок сумку. Повернулся, ловя ее руками, и потащил в воду.

— Привал. Окунемся и посидим.

— Окунемся, — согласилась она, валясь в прозрачное, праздничное, — и полежим. На рубашках.

Так и сделали. Надев кепки, устроились посреди совершено пустого пляжа, длинного, как взлетная полоса. Лежа головой на ингиных коленях, Горчик сказал, глядя вверх, на ее подбородок и грудь, охваченную мокрым трикотажем.

— Сняла бы. Для здоровья. А то сырое ж все. Только на солнце долго не жарь, вредно.

Инга сразу же развязала мокрый узел и, проводя хвостиком по его лицу, удивилась весело:

— Откуда знаешь? Такое вот, женское.

— Та. Послушала бы с первого класса, мать на веранде — диеты, гимнастики, кремы всякие. Калории там. Я теперь ученый, хоть куда. И трусы.

— Да? А ты?

— И я… Только попу не спали, будешь у меня как гамадрил, с красной жопкой.

— Про гамадрила тоже наслушался из журналов?

— Нет, — скромно ответил мальчик, вытягивая ноги, и стаскивая трусы, ворочаясь головой на ее коленях, — это я сам.

— Да ты поэт!

Он сел, давая ей тоже раздеться. Поерзал на расстеленной рубашке, сел по-турецки, сложив руки между колен. И она, став серьезной, но блестя глазами, села так же, свесив ладошки между своих. И замолчали.

В первый раз днем. Посреди огромного светлого мира, полного радостного ветра, шумной мерной воды, и яркого, уже почти белого солнца. Сидели, будто застыв, не делая ничего, только смотрели. Короткая щетка травы, отмечая край пляжа, уходила почти к горизонту, там, в дымке, задирая его плавно в линию пологих холмов. Песок, яркий, блестяще-желтый, длился за спину мальчика, и где-то там, за плавным поворотом остался Иван над удочками, а еще дальше — хутор, из одного беленого дома с пристройками-чуланчиками и покосившегося рыбацкого сарайчика. Там пела Лика.