И когда его выгнуло, затрясло, и он замычал, тыкаясь ей в грудь лицом и тяжело дыша, сказала, тихо и уверенно радуясь:

— Это не секс, Сережка. Это — не секс. Молчи. Я знаю.

Он хотел спросить — откуда ж, но понял, не надо спрашивать. А еще подумал, обнимая ее всю, целиком, облапливая руками и ногами, утыкаясь лицом в шею, вот так она — возьмет любого, кого захочет. Художника своего дурацкого… Но эти мысли, такие ревнивые, не принесли злости, потому что одновременно с этим знанием в нем была вера — возьмет, если захочет, но хочет она только его.

За двумя стенами не спала Лика. Лежала, закинув за голову полную руку, глядела в темноту.

Они с Иваном были на первом курсе. И оба — рослые, высокие и сильные. Он рыжий в смерть просто. Все лицо в конопухах. Как увидела его руки, просто с ума сошла, снились ей, лапы как у льва, лапищи. И все как-то сразу знали, что эти двое будут вместе. И они знали.

Улыбаясь, хотела вспомнить, а когда же был первый раз и как. И не сумела, казалось ей — всегда были вместе. И еще казалось, что все вокруг радуются им, когда идут рядом, касаясь плечами, смеются.

… Было очень тошно, когда появилась в Ивана сорок лет эта студенточка, такая вся махонькая, хрупкая. С хваткой, как у бульдога. Очень грамотно она его охотила. И даже пришла с Ликой знакомиться, в гости пришла, предлог какой-то выдумала. Щебетала, а Ванька дурень кофеек подливал, кивал и смотрел влюбленными глазами.

Сильная и уверенная в себе Лика совсем тогда потерялась. Приходила Анька, ахала, слушая горестные новости. Ругалась и напористо подсказывала, что надо сделать. Повеления Аньки менялись каждый день. То волосья ей, значит, выдери, то Ваньку-козла гони к чертям собачьим. А что дети, подашь на алименты, вырастишь сама. Тоже мне муж объелся груш.

А Лика просто закаменела, не имея сил ничего решить. Только ходила бережно, будто нащупывая землю, будто боясь — та проломится от резкого движения. И когда Иван, маясь, пробормотал насчет срочной командировки, да не волнуйся, мол, через две недели вернусь, она только кивнула, следя, чтоб голова не упала, покатившись с глухим стуком. Сильно болела Ленка, и это держало, одновременно горькой обидой выматывая сердце. Градусник, уколы, компрессы. А он там, в командировке, значит…

Вернулся через неделю. Ничего не сказал, только обнял и сразу пошел к Ленкиной кровати, стал доставать какие-то цацки, заколочки, бусы пластмассовые.

Ночью лежал рядом. Молчал. А потом начал говорить, что-то. Но Лика остановила.

— Молчи. Ничего не хочу знать. Только… я второй раз не выдержу, понимаешь?

И он послушно замолчал. А она лежала, как сейчас, без сна, смотрела в темноту и маялась Анькиными уверенными рассказами о том, что если разок попробовал, ох, Лика, теперь пойдет и пойдет…

Не стал. Во всяком случае, ни разу, чтоб на кого так глядел, или о ком рассказывал, не было. А еще Лика ему сказала, уже днем, сидели в парке, смотрели, как Ленка лупит Вадика совком по мягкой спине в дутой курточке.

— Сумеешь если так, что комар носа не подточит, рискуй. Молчи, Ваня, дай скажу, я тоже человек живой. Так вот. Глаз закрывать не буду. И карманы твои проверю когда-никогда. На предмет записочек. Поймаю — пеняй на себя. А не поймаю — значит, не было ничего.

— Совсем мне не будешь теперь верить, да? — упавшим голосом сказал муж, высокий, сильный, рыжий красавец с большими лапищами, — я же никогда, Лика…

— То малая цена, Ванечка. Но она есть, понял?

Говорила холодно и уверенно. И врала, отчаянно врала ему. Потому что знала — будет верить, даже если десять раз уедет в командировки, и станет ей врать, она будет цепляться за эти его слова.

Но счастье бывает разное, всякое, и такое вот, на первый взгляд кривенькое. Он больше не стал. Она верит, не стал. И славно.

Лика поворочалась и фыркнула. Когда через неделю после того разговора пришла в институт, что-то Ваньке нужно было передать, торопилась, цокая по коридору каблуками. И не заметила в стороне промельк какой-то, быстрое шевеление, ахи, звуки. Потом уже лаборант Эдька рассказал, хохоча: шла стремительно, а сбоку эта, кучерявая наша практикантка, увидела, затрепетала и вдруг кинулась убегать, ногу подвернула, свалилась на пол, рассыпала бумаги.

— Смела ты ее, Лика, аки могучий ураган, а сама и не заметила, — ржал Эдька, а Иван багрово краснел, отворачиваясь к окну.

И правда, не заметила. Так все эдькиным хохотом и закончилось.

Через две стены в глухой тишине, полной мирных ночных звуков, послышался слабый стон, и через минуту — тихий смех.

Лика улыбнулась. Ах, мы — старые сводники. Лежу тут, слушаю детей. И сердце тает, будто сама я там. Будто я и Сережик и его темная быстрая девочка Инга. Одновременно. Такое счастье, их слушать.