– Я ни от кого ничего не приму, друг мой, – сказал Петрюс.

– Уверен в этом, – ответил Сальватор. – Именно поэтому, зная, что вы все равно откажетесь, я и не стал вам ничего предлагать.

– Значит, – сказал Жан Робер, обращаясь к Сальватору, – вы полагаете, что мы должны все это продать?

– И безо всяких колебаний! – ответил Сальватор.

– Тогда продаем, – решительно сказал Петрюс.

– Продаем, – повторил со вздохом Жан Робер.

– Продаем! – словно эхо, повторил донесшийся из глубины мастерской четвертый голос.

– Людовик! – воскликнули трое друзей.

– Итак, мы что-то продаем? – спросил молодой врач, приближаясь к друзьям с распростертыми объятиями и с улыбкой на устах.

– Да.

– И могу я узнать, что именно?

– Наше сердце, скептик! – сказал Жан Робер.

– Ах так? Но тогда, если хотите, продавайте ваше сердце, – сказал Людовик. – Я же свое снимаю с торгов: я нашел ему применение.

Потом, не возвращаясь больше к вопросу о продаже, все четверо, пока закипал чайник, заговорили об искусстве, о литературе, о политике. Потом сами приготовили себе чай.

Чай только тогда хорош – любители этого напитка прекрасно знают эту аксиому, – когда каждый готовит его для себя сам.

Друзья засиделись до полуночи.

Но когда пробило полночь, каждый вскочил, словно его ударило электрическим током.

– Полночь, – сказал Жан Робер. – Я должен вернуться домой.

– Полночь, – произнес Людовик. – Мне надо вернуться домой.

– Полночь, – сказал Сальватор. – Я должен уйти по делам.

– И я тоже, – сказал Петрюс.

Сальватор протянул ему руку.

– Только мы с вами сказали сейчас правду, дорогой мой Петрюс, – сказал комиссионер.

Жан Робер и Людовик засмеялись.

И все четверо весело спустились по лестнице вниз.

У дверей они остановились.

– Теперь, – сказал Сальватор, – хотите, я скажу вам, кто из вас куда сейчас отправится?

– Да, – ответили трое молодых людей.

– Вы, Жан Робер, пойдете сейчас на улицу Лаффит.

Жан Робер сделал шаг назад.

– Следующий, – сказал он со смехом.

– А вам, Людовик, сказать, куда вы направитесь?

– Скажите.

– На улицу Ульм.

– Именно туда я и собирался, – сказал Людовик, отступая на шаг.

– А вы, Петрюс?

– О! Я…

– На бульвар Инвалидов. И будьте смелее!

– Постараюсь, – сказал Петрюс, пожимая руку Сальватору.

– А куда же пойдете вы? – спросил Жан Робер. – Вы ведь понимаете, дорогой друг, что не можете унести с собой все три наших тайны без того, чтобы мы не унесли с собой частичку вашего секрета.

– Я? – спросил Сальватор с серьезным выражением на лице.

– Да, вы.

– Я пойду постараюсь спасти господина Сарранти, казнь которого должна состояться через восемь дней.

И приятели разошлись каждый в свою сторону.

Но трое молодых людей уходили, глубоко задумавшись.

Насколько он превосходил их, этот таинственный работяга, продолжавший тайно творить такое великое дело и любивший все человечество, в то время как каждый из них троих любил одну только женщину!

Правда, и он любил Фраголу, а Фрагола любила его.

Проследуем же за каждым из наших героев. Возможно, это позволит нам продвинуться на несколько шагов в нашей истории.

Сделаем это в порядке старшинства и начнем поэтому с Жана Робера.

От Западной улицы до улицы Лаффит путь неблизкий. Поэтому Жан Робер остановил попавшийся ему на улице Вожирар кабриолет, совершавший порожний рейс от Мэнской заставы. И проехал на этом кабриолете чуть ли не через весь Париж. В конце 1827 года Париж заканчивался на Нувель-Атен, а Нувель-Атен начиналась на улице Сен-Лазар.

Проехав треть улицы, Жан Робер остановил кучера.

Тот безуспешно пытался спросить, к какому дому везти седока.

– Я остановлю вас сам, – ответил на это Жан Робер.

На только что построенной церкви Нотр-Дам-де-Лорет пробило четверть первого ночи.

Жан Робер уплатил извозчику как довольный поэт и удовлетворенный любовник, а затем крадучись пошел вдоль стены, закутавшись в плащ. В те годы молодые люди, как это видно на портретах-фронтисписах Байрона, Шатобриана и мсье д'Арленкура, еще носили плащи.