Кроме того, бедность делает печальным. Она в некоторой мере гасит самые свежие и самые сильные лица. У бедняка на лице всегда стоит печать предыдущих забот и бессонной ночи.

То, что мы говорим, покажется философу наивностью, смешным ребячеством. Но та болезненная мысль, что отныне не сможешь приехать в своей карете на вечер, куда приедет и Регина, не сможешь больше встретить ее верхом на внешних бульварах, где впервые ее увидал, или на аллеях Булонского леса, где видел почти ежедневно, эта мысль, вопреки всем философам мира, наполняла сердце Петрюса грустью. Все дело ведь в том, что философы ничего не понимают в любви. Доказательством этому служит то, что когда они влюбляются, то перестают быть философами.

С каким лицом появляться в гостиных предместья Сен-Жермен: ведь эти гостиные такие высокомерные в отношении бедных дворян. Ведь Петрюс был принят в них не как талантливый художник, а как представитель старинного дворянского рода! Предместье Сен-Жермен позволяет дворянину быть талантливым только в том случае, когда этот талант не кормит его.

Конечно же, Петрюс мог, помимо бульвара, где он встречал Регину, помимо Булонского леса, где они виделись во время верховых прогулок, иногда приезжать к ней домой. Но для таких визитов поводами служили такие вот мимолетные встречи, да и к тому же Петрюс не мог часто бывать у нее, а бывая, редко застать ее одну: то у нее был господин де Ламот-Удан, то маркиза де Латурнель. Всегда при ней находилась Абей, иногда сам господин Рапт. Тот вечно смотрел на художника сердитыми глазами и при каждой встрече, казалось, говорил взглядом: «Я знаю, что вы – мой смертельный враг. Я знаю, что вы любите мою жену, но берегитесь, я слежу за вами обоими!»

– Да, черт побери! Да, я – ваш близкий враг! Да, смертный враг, враг зла, мсье Рапт!

И теперь Петрюсу приходилось расставаться со всеми знаками процветания, со всей роскошью, всеми преимуществами богатства, к которым он привык за прошедшие полгода!

Повторяем, положение было удручающее.

О, бедность, бедность! Сколько ты погубила сердец, готовых распуститься! Сколько цветов расцветших сердец полегло под твоей косой и разлетелось лепестками по ветру! Бедность, ты, мрачная богиня, пахнешь смертью и имеешь такую же косу!

Конечно, Регина не обычная женщина. Может быть…

Знаете ли вы, что происходит с путешественником, который теряется в катакомбах, с путешественником, который, изнемогая от усталости, садится на голый камень, на древнюю могилу и с покрытым потом лбом тревожно озирается вокруг и прислушивается: не увидит ли он какой-нибудь свет, не услышит ли какой-нибудь шум. И когда он видит свет, когда слышит шум, он встает со словами «Может быть!».

То же самое происходило и с Петрюсом: для него показался слабый свет в конце длинного темного туннеля.

– Может быть!.. – сказал он себе. – Никакой ложной стыдливости! При первой же нашей встрече я расскажу ей все: и про мое глупое тщеславие, и про занятое в долг богатство.

Хватит мучиться ложной гордостью! Для меня единственное тщеславие, единственная гордость – это работа во имя нее. Я положу к ее ногам мой успех. Она ведь не похожа на обычных женщин. И может быть… может быть, она полюбит меня еще сильнее.

О, прекрасная молодость, через которую надежда проходит, словно луч солнца сквозь кристалл! О, пленительная птица, поющая о печали, когда она не может больше петь о радости.

Несомненно, Петрюс думал так, чтобы поддержать в себе принятое им решение. Думал он еще о многом, чего повторять здесь мы не станем. Скажем только, что, разговаривая так с самим собой, он снял с себя дорожный костюм, взял элегантный костюм для утренних визитов и быстро переоделся.

Затем, не заходя в мастерскую, где слышалось поскрипывание сапог и разговоры посетителей, он спустился по лестнице, отдал ключ от своей комнаты консьержу, который вручил ему в обмен маленький конверт. Взглянув на него, Петрюс узнал почерк дяди.

Тот приглашал его к себе на ужин в тот же день, когда Петрюс вернется в Париж. Генералу явно не терпелось узнать, пошел ли на пользу племяннику преподанный им урок.

Петрюс велел консьержу немедленно отправиться в особняк Куртенэ, сообщить дяде о том, что он вернулся, и сказать, что племянник будет рад навестить генерала ровно в шесть часов вечера.

Мы не сказали вам, почему Петрюс сменил одежду и куда он направлялся. Но читатель уже, очевидно, догадался обо всем сам.

Петрюс вышел из комнаты, чувствуя, что у него выросли крылья. На секунду задержавшись у консьержа, чтобы дать ему уже изложенное нами поручение, он, как обычно, спросил, нет ли для него еще каких-нибудь писем. Бегло просмотрев те три или четыре письма, которые были ему вручены, он, не найдя на них знакомого и столь желанного почерка, оставил письма у консьержа до своего возвращения, и, достав из кармана маленький аккуратный и надушенный конвертик с бисерным почерком, поцеловал его и выскочил на улицу.