Наконец, показалась каменная лестница, точно такая же, как на том конце коридора, у «подвала окороков». Я поднял руку, и все остановились.

– Пришли? – спросил я у маркиза.

Тот кивнул и потянулся к скрытым камешкам, открывающим вход.

– Подождите, – сказал я ему. – Володя Седой и еще один человек – со мной, остальные останьтесь здесь. Володя, когда плита откроется, сразу броском внутрь и падаем на пол, но не стрелять.

Володя кивнул, к нему присоединился Терек.

– Зачем стрелять? – пробормотал он. – Зубами порву!

– Там – никто, – вмешался маркиз. – Второй подвал, никто не знать.

– Ну, знаешь, маркиз, береженого бог бережет!

– Это точно, – сказал Седой и перекрестился пистолетом.

Маркиз нажал на свои камни, плита исправно повернулась, мы метнулись вперед и упали на пол в полной темноте. В подвале никого не было.

Маркиз что-то залопотал по-английски, Шахов перевел:

– Идите вдоль стены, упретесь в лестницу, рядом с ней выключатель.

Повторилась ставшая уже привычной процедура – вспыхнул свет и загудел генератор.

Особнячок, занимаемый «Вороном», прежде был собственностью одного из великих князей и предназначался, в общем-то, не для судьбоносных заседаний на самом высоком теневом уровне страны, а для праздного и приятного времяпрепровождения хозяина с его многочисленными подругами. Поэтому главное место в интерьерах особняка занимали разнообразные спальни, будуары и интимные салоны, в оформлении которых важное место занимали многочисленные изображения фаллоса и вагины в качестве росписей, картин, скульптур и статуэток. По их количеству и художественным достоинствам московский особнячок успешно соперничал с знаменитым потаенным кабинетом Екатерины Второй в Царском Селе.

Устроителям резиденции стоило большого труда отыскать хоть одно помещение для публичных собраний, декоративное убранство которого было выдержано в рамках допустимой фривольности. Таким помещением и стал Овальный кабинет – место заседаний пятерки старейшин. Прочие залы, салоны и анфилады с большим любопытством осматривались гостями «Ворона», но и они не допускались в ту часть второго этажа, где были расположены спальни. Прежде всего, потому, что спальни продолжали использоваться по своему прямому назначению – для сна и отдыха засидевшихся допоздна старейшин и их референтов, а также для поселения туда гостей, приехавших из городов и весей для встречи с руководителями всемогущего «Ворона». Особенно, если визит этот был тайным и останавливаться в гостинице было нежелательно…

Дальнюю спальню, по традиции именуемую фиолетовой, председатель выбрал не из любви к этому цвету, он предпочитал чистые краски – черную, красную, белую, а потому, что здесь отсутствовали камеры слежения. Никто уже не помнил – получилось это случайно, по недосмотру службы безопасности, или фиолетовая спальня была оставлена без надзора умышленно, по каким-то неведомым причинам прошлым председателем «Ворона».

Председателя разбудил настойчивый звонок сотового телефона. Трубка упала с прикроватного столика и спряталась в мохнатом тапке из шкуры белого медведя, но звонила настойчиво и громко.

Председатель с трудом высвободился из-под тяжелого одеяла, еле нашел телефон и был поэтому зол, как бывал зол всегда, когда в его жизни возникали нештатные ситуации.

Сейчас, на излете лет, он полагал, что имеет достаточно власти для того, чтобы строить жизнь по своему желанию. Но именно сейчас в его жизнь вторгалось все больше мелких, ничего не значащих людей, и ему, председателю, приходилось соразмерять свои поступки с их поступками и свою жизнь – с их жизнью.

– Слушаю, – сказал он в трубку и действительно стал слушать.

Через минуту он побагровел и закричал:

– Какой сухогруз? И из-за этого вы меня будите посреди ночи? Есть же люди, которые… Что значит – нет людей? Вы думаете, что говорите? А где «капитан»? А этот ваш уголовник, Кастет? Хорошо, пусть не уголовник, где он? То есть, все-таки есть шанс, что ситуация… Ладно, хорошо, звоните мне каждый час. Да, пока на трубку. Я понимаю, что сейчас ночь, но в Америке-то день, черт бы его побрал! Пока будем жить по американскому времени…

Председатель отключил трубку и положил ее на столик, рядом с очками в широкой оправе из панциря черепахи и именными часами в корпусе самородного золота. Убедившись, что все лежит надежно и не упадет даже от сильного толчка, председатель оглянулся и посмотрел на Катюшу. Девушка спала, подложив под толстую щеку пухлые, сложенные лодочкой руки и громко, спокойно сопела. Председатель вздохнул, лег в постель и уставился в потолок.

Засыпать все равно было нельзя, через час должен позвонить дежурный…

Братва потихоньку перетекла в пустой подвал, наскоро огляделась и, поскольку смотреть было не на что – вокруг ровная каменная кладка, нет ни окороков, ни колбас, честные урки обратили взоры ко мне.

Я понимал, что пора бы начаться настоящему делу, иначе кураж у братвы перегорит и при первой же стычке они или разбегутся, или полягут за несколько минут, бездарно и впустую. Но я помнил также и о трех бойцах бывшей пятерки Сажина, которые, я надеюсь, еще воевали у входа в крепость, поэтому поднял руку, призывая к тишине, и спросил у маркиза: