— О! Послание на распутье! — торжественно объявляет Жюль и останавливается, чтобы его прочитать. Виржиль идет дальше и читает текст по памяти:

— Ни фига себе. Мощно, — отзывается Жюль.

— А знаешь, откуда это? — вмешивается Константин. — Это агент Малдер сказал, в «Секретных материалах». Прикинь! Четвертый сезон, пятая серия. «Поле, где я умер». У моего двоюродного брата есть этот диск.

Виржиль хмыкает.

— Ты чего, самый умный, что ли? Ну а кто тогда это сказал?

— Роберт Браунинг. И не сказал, а написал. В поэме. Называется «Парацельс».

— Как я тащусь, когда ты читаешь стихи! — ерничает Жюль и звонко чмокает Виржиля в щеку. Виржиль отмахивается от него.

— Я тоже, — бормочу я. Себе под нос.

Я перечитываю процарапанный в известняке текст, и по спине бегут мурашки, потому что я вдруг осознаю, что некоторые строки мне знакомы. Их цитировал костлявый торчок с блошиного рынка. Должно быть, прочитал здесь, когда охотился за костями, а вчера, когда я покупала у него миниатюру, вспомнил неизвестно с чего. Но все равно мне становится не по себе. Словно он знал, что я спущусь сюда и прочту. Кстати, о чем вообще эти строки? Я поворачиваюсь, чтобы спросить у Виржиля, но обнаруживаю, что осталась одна. Все ушли вперед.

Когда я догоняю остальных, мы сворачиваем из главного туннеля направо, а минут через пять налево. Впереди брезжит золотистый свет и слышится музыка. Еще раз направо — и мы оказываемся в просторной пещере, освещенной множеством свечей. Повсюду люди, все смеются, разговаривают, пьют и танцуют. Здесь собрались чудаки всех мастей. Панки, гики, хиппи в хайратниках. Спелеологи-катафилы с налобными фонариками. Готы. Какая-то девушка крутит пои. Другая расхаживает в саване. Я слышу английский, французский, немецкий, итальянский, китайский… Из чьего-то айпода играет музыка. Я в замешательстве озираюсь. Мимо меня дефилирует парень в одних плавках.

— Добро пожаловать на Пляж, — говорит Виржиль.

Он здоровается со знакомыми — с кем-то за руку, с кем-то приветственно стукаясь кулаками, затем ведет нас к большому каменному столу, где мы оставляем свои вещи.

— Почему это называется «Пляж»? — спрашиваю я.

Виржиль показывает на стену, где нарисована огромная волна, затем на пол пещеры. Он песчаный, что довольно неожиданно.

— Люди засыпали эту пещеру песком много лет назад, — рассказывает Виржиль. — Таскали вручную, ведрами, представляешь? Только не вздумай в нем копаться. Там внизу кости.

Я слегка поддеваю песок носком сапога, размышляя, кто под ним похоронен, и удивляясь про себя, как странно сложился день: мне не удалось покончить с собой, но я все равно угодила в склеп.

Все расчехляют инструменты, и я тоже достаю гитару. Раз уж пришла, отчего бы не сыграть. Может, удастся отвлечься от мыслей о моем неслучившемся суициде и вероломном спасителе. Кто-то вырубает айпод. Мы играем «битлов», потом «роллингов» — всякое такое, что каждый знает. Хадижа поет, у нее оказывается чудесный голос. Мы играем «Alison», «Hallelujah» и «Better Than». Иногда мне приходится целиком пережидать песни, которых я не знаю.

Публика здесь благодарная. Люди танцуют, подпевают, радуются и аплодируют. Готы изображают что-то похожее на менуэт — кланяются, касаются друг друга ладонями и кружатся. Один из них, на редкость красивый парень, стоит в стороне и просто слушает. У него такое выражение лица, словно он никогда прежде не слышал музыки. Он кажется мне смутно знакомым, но маловероятно, что мы сталкивались, — я бы запомнила такое лицо. Мы играем еще около часа, затем делаем перерыв. Кто-то протягивает мне бумажный стаканчик с вином. Я озираюсь, ищу воду. Мешать алкоголь с антидепрессантами — плохая идея, особенно если злоупотребляешь последними. Поэтому я отставляю вино в сторону.

Рядом со мной сидят Виржиль и Константин. Константин спрашивает, есть ли туннели под Пляжем. Виржиль показывает нам самодельную карту катакомб. Она очень подробная, на ней отмечены разные входы и выходы, тупики, пещеры и опасные места.

— Почему тебя сюда тянет? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Здесь тихо и нет туристов. Кроме того, это единственное место в центре, которое мне по карману, — добавляет он и улыбается, но не смотрит на меня. Наверное, Хадижа устроила ему головомойку. Тоже мне, Казанова. К чему, спрашивается, был весь этот спектакль у Сакре-Кёр?.. И кто из нас двоих больший идиот — он со своими разводками для романтичных дур или я, которая так легко на них повелась?