— В общем, как я говорил, доктор Пеллетан выкрал сердце и…

— Господи, мы что, все еще не сменили тему? — ворчит Лили, с грохотом ставя на стол блюдо с курицей.

— …и вынес его из Тампля.

— Гийом, пожалуйста, разложи еду по тарелкам, — цедит Лили.

— Предполагают, что он собирался…

Лили повышает голос.

— Гийом!

Она что-то ему говорит, но я не разбираю слов, потому что все силы уходят на то, чтобы держать себя в руках. Однако общий смысл ее возмущения я улавливаю — не стоило показывать мне эти фотографии. Неужели так трудно понять? Там же мальчик, который погиб! Того же возраста, что и Трумен. Почему надо обязательно со всеми поговорить о мертвецах? О чем он думал? Девочка насмотрелась на смерть, ей хватило! Она сама бледнее смерти — неужели не видно?

Пока Лили отчитывает Джи, отец наблюдает за мной. В его взгляде нет привычного раздражения или разочарования. Только тоска.

— Прости, — тихо говорит он. — Я не хотел тебя во все это посвящать. И не хотел, чтобы ты видела фотографии. Знал, что ты расстроишься.

— Тогда зачем ты меня сюда привез?

Я чувствую, как чья-то ладонь накрывает мои пальцы. Это Джи.

— Мне очень неловко, Анди. Я не подумал. Не стоило рассказывать тебе эту историю. Мои страсти так легко меня захватывают, что я становлюсь слеп и глух ко всему остальному…

— Все в порядке, Джи.

А что еще я могу сказать? На самом деле все далеко не в порядке. Украдкой я бросаю еще один взгляд на фотографию, которую Лили тут же убирает со стола, и думаю о маленьком мальчике из далекого прошлого, замерзшем и напуганном, замурованном в темноте — из-за безумца Робеспьера. И о другом мальчике, который смотрит в серое зимнее небо, истекая кровью на бруклинской улице, — из-за другого безумца.

Джи продолжает что-то говорить.

— …а я так жажду найти ответы! Постоянно варюсь во всей этой истории, ни о чем другом думать не могу. Я хочу знать, почему так вышло. Хочу понять, какой урок нам следует извлечь.

— Что жизнь — дерьмо, — отвечаю я. Скорее с горечью, чем с сарказмом.

Отец закашливается вином.

— Господи, Анди! — восклицает он. — Сейчас же извинись. Ты в гостях, и здесь ты должна…

— Нет, Льюис, — перебивает его Джи. — Не нужно ей извиняться. Она права. В тысяча семьсот восемьдесят девятом, когда началась Революция, у людей была надежда, было чувство, что впереди море возможностей. А ближе к концу — после разгула черни, после всех казней, резни и войн — не осталось ничего, только кровь и страх. Бедняки страдали, как и всегда. Богачи тоже страдали, многие лишились головы. Но никто не страдал сильнее, чем этот невинный ребенок. — Джи некоторое время смотрит в свой бокал, потом продолжает: — Я уже тридцать лет силюсь в этом разобраться. Пытаюсь понять: как вышло, что высокие идеалы, низвергнувшие монархию, породившие лозунг «Свобода, равенство, братство», скатились к такой жестокости? Тридцать лет я бьюсь над этим вопросом, пишу о нем, но до сих пор не нахожу ответа.

— Все. Закрыли тему, — объявляет Лили. — А если тебе нужен ответ, Гийом, так он у меня есть. Весь этот бардак, который называется историей, происходит потому, что короли и президенты не умеют довольствоваться вкусным ужином и хорошей компанией. А умели бы — всем бы жилось гораздо лучше.

Джи подливает в бокалы вина. Мы ужинаем. Лили приготовила обалденную печеную курицу с картофельной запеканкой и подала к ним свежий хлеб с хрустящей корочкой, но я едва могу есть. Я хочу поскорее уйти и забиться в какой-нибудь угол, где никто не увидит, как тоска разрывает меня на части.

За ужином Джи, отец и Лили обсуждают дела. Джи улетает на несколько дней, сперва в Бельгию, потом в Германию — если, конечно, авиакомпании не будут бастовать, — чтобы встретиться с двумя другими генетиками. Он говорит отцу, что придется общаться с руководством фонда и участвовать в пресс-конференциях, и все это страшно важно.

Помимо прочего, отцу предстоит играть роль приглашенной суперзвезды — читать лекции в Сорбонне, ужинать с президентом и встречаться с финансистами, которые хотят дать денег на его следующий проект.

— Ну а какие у тебя планы? — спрашивает Джи, поворачиваясь ко мне.

— Анди собирается работать над своим выпускным проектом, — говорит отец.

— И какова же тема?

— Амадей Малербо, — отвечаю я, передвигая по тарелке кусок курицы.

— Малербо! Что же ты сразу не сказала? — оживляется Джи и вскакивает, чтобы покопаться на книжной полке. — У меня есть несколько книг о нем. Только не знаю где… О, вот одна! Ты еще можешь съездить в его дом возле Булонского леса. Дом сейчас принадлежит Консерватории, они там устраивают камерные концерты. Там висит замечательный портрет Малербо. А в библиотеке Абеляр хранятся его бумаги и даже оригинальные ноты.

Он протягивает мне книгу и снова садится. Поблагодарив его, я продолжаю возить курицу по тарелке. Лили рассказывает, что у нее почти каждый день занятия со студентами: с завтрашнего дня — в художественной школе в Бурже, а ближе к концу недели — в ее парижском филиале. До Бурже добираться далековато, поэтому она эти дни будет ночевать у подруги.

— Кстати о ночлеге! — вспоминает она. — Анди, давай я покажу тебе твою комнату.

Наконец-то. Я встаю и начинаю собирать тарелки со стола, но она меня останавливает.