Мое сердце замирает.

— Что? — спрашиваю я.

Отец поднимает палец, чтобы я помолчала.

— Вот как? Нет, нет, конечно же нет. Да, я согласен с тобой, Мэтт.

— Что с мамой? — Я нервничаю все сильнее.

— Мэтт, подожди минутку. — Отец закрывает трубку рукой. — У твоей матери была реакция на антипсихотик, который доктор Беккер ей прописал. Он отменил его и звонит предупредить, что переводит ее на новый препарат.

— Можно с ней поговорить?

— Нет. Она еще не пришла в себя.

— Тогда с ним? Ну пожалуйста! — умоляю я.

Отец кивает.

— Мэтт? Слушай, прости. Анди очень волнуется за мать. Поговоришь с ней, хорошо? — Он протягивает мне трубку.

— Привет, Анди. Как там Париж? — спрашивает доктор Беккер.

— Что с мамой?

— Ее тошнит. Индивидуальная непереносимость лекарства. Это нормально, бывает..

— Понятно, тошнит. Но она хоть работать-то может? Она что-нибудь пишет?

Пауза, затем доктор Беккер произносит:

— Анди, твоей матери необходимо принять свою скорбь. Если мы хотим, чтобы она вернулась к прежней жизни, ей нужно смотреть своей потере в лицо, а не вытеснять переживания, погружаясь в живопись…

— Ну да, ну да, но ей нужно писать! — Я не желаю выслушивать его психотерапевтическую болтовню.

Снова пауза. Потом он говорит:

— Нет, она сейчас не пишет.

— Я же запаковала ей с собой краски! И мольберт, и холсты. Отнесла их в ее палату и даже показала, где они лежат.

— Да, я знаю. Я попросил все убрать.

— Что?.. — Секунда, и у меня вышибает пробки. — Вот вы хмырь! Как так можно?

— Дай сюда трубку, — требует отец. Он протягивает руку, но я отворачиваюсь.

— Анди, я понимаю, ты расстроена, но, уверяю тебя, медикаментозное лечение действительно поможет твоей матери, — говорит доктор Беккер. — Поможет по-настоящему, ощутимо.

— То есть когда лекарства ее вштырят, она превратится в зомби. Как я. А когда они перестанут работать, она будет конченым психом! Как я.

— Я уже объяснял: мы скоро сможем отследить динамику…

— Динамику? Какая может быть динамика у художницы, которой не дают писать? Чем она вообще там занимается? Прихватки вяжет? Ей нужны краски и кисти, как вы не понимаете!

— Анди…

— Какое счастье, что вас раньше не было. Иначе мир не знал бы ни Вермейера, ни Караваджо. Вы бы своими колесами вытравили из них девушку с жемчужной сережкой и «Взятие Христа под стражу»!

— Анди, все! — Отец вцепляется в трубку и тянет ее на себя.

Я обзываю доктора Беккера последними словами и требую позвать к телефону маму. Он отвечает, что это невозможно. В ее нынешнем состоянии я только ее расстрою. Я шлю его куда подальше.

— Хватит! — Отец вырывает у меня телефон и говорит: — Прости, Мэтт. Через пару минут перезвоню.

Он кладет трубку и начинает орать:

— Это было вопиюще! Ты себя совершенно не контролируешь! Сейчас же успокойся, а потом перезвони доктору Беккеру и извинись.

Мне плохо. Я мечусь вокруг стола.

— Зачем ты это сделал? — кричу я. — Зачем ты ее сплавил туда?

— Чтобы она поправилась. Она больна, Анди.

— Она поправлялась дома! Она уже не рыдала целыми днями. Перестала швырять посуду. Ей надо быть дома, там, где ее работы!

Отец несколько секунд молчит, потом произносит:

— Прекрати. Остановись. Тебе кажется, что ты сама можешь все исправить. Вылечить мать. Ты думаешь, что если вылечишь ее, если у тебя это получится, значит сумеешь и…

Я перебиваю его:

— Помнишь сказку про короля-лягушонка?

— Что?.. Нет, не помню.

— Трумен очень любил эту сказку. История там такая: жил-был молодой король. У него был верный слуга. Однажды короля похитили и превратили в лягушонка. И сердце слуги разбилось. Его пришлось заковать в три стальных обруча, и только так он мог…

— Жизнь — это не сказка. Неужели ты еще не поняла?

— Мамино сердце разбито.

— Анди, твоя мать тебе говорила. И я тебе говорил. И доктор Беккер тебе говорил. Все тебе говорили: это не твоя вина!

Я смеюсь. То есть мне казалось, что должен получиться смех, но получается жалкий стон. Отец снимает очки и трет переносицу. Какое-то время мы так и стоим друг против друга. А потом я больше не могу.

— Пойду погуляю, — говорю я.

— Отлично. Делай что хочешь. Я сдаюсь, — отвечает он.