Это был туземец – настоящий «дикарь», намного выше ростом и красивее тех, кого она встречала до сих пор. Она вспомнила, что видела его: он проходил мимо, потерянный и безмолвный, как мертвец, не желающий смириться с тем, что он мертвец. Неожиданно он сел перед ней на корточки, посмотрел ей в глаза и заговорил глубоким и густым голосом.

– Пойдем со мной, – попросил он. – Мой народ тебя ждет.

– Какой народ?

– Самый отважный на свете – гуайка. – Он сделал длинную паузу: казалось, он пытается вспомнить что-то очень далекое. – Наш шаман видел сон, в котором Камахай-Минаре сообщила, что вернулась на землю, и послал нас, воинов, на ее поиски. – Он вновь замолчал, словно ему стоило огромных усилий привести мысли в порядок. – Почему меня убили? – недоумевал он. – Я не причинил «цивилизованным» никакого вреда.

– У меня нет ответов на все вопросы. Я не хочу их иметь. Я хочу одного: чтобы ты вернулся к своим и оставил меня в покое.

– Не могу. Шаман приказал: «Найди Камахай-Минаре и приведи ее». – Чувствовалось, что он одержим этой идеей. – Я должен тебя привести, – заключил он.

– Я не Камахай-Минаре.

– А кто же ты тогда? «Цивилизованная»? – Так как она промолчала, он добавил: – «Цивилизованные» всегда причиняли вред гуайка, но я все равно должен привести тебя к моему племени. Почему?

– Спроси об этом твоего шамана.

– Не могу. Он живой и меня не слышит. Одна ты меня слышишь.

– Но я не хочу тебя слушать. Уходи! – приказала она. – Уходи и оставь меня в покое.

– Куда же, если я могу обрести покой, только когда отведу тебя к своим? Другие воины уже вернулись, но мой народ надеется, что я, Ксанан, вернусь с Камахай-Минаре.

– Я не пойду.

– Пойдешь!

И он удалился, прямой, гордый и надменный, словно принц, кем он и был среди своих, и Айзу пугало, что он вернется и будет не просто мертвецом среди мертвецов, потому что хочет, чтобы она сопровождала его в далекий край гуайка.

Для чего?

Она спрашивала себя об этом во сне и вновь спрашивала, проснувшись, потому что ее преследовало ощущение, что, хотя ночь и осталась в прошлом, дух этого обнаженного дикаря здесь, рядом. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы преодолеть охватившее ее чувство тоски и отвлечься, наблюдая, как в брезжущем утреннем свете проступала на фоне неба темная масса громадного тепуя с гладкими стенами. Ее поразило, с какой быстротой саванна, камни и островки мелколесья меняли цвет по мере того, как солнце поднималось все выше, и она поблагодарила – как никогда, сколько помнится, не благодарила ничто другое – чудесный свет, который в своем продвижении прогонял прочь все дурные сны.

Жизнь во всем своем великолепии начала бить ключом, и утро на берегу реки по соседству с лесом показалось Айзе таким животворящим, бурным и ликующим, как нигде на свете.

В каких-нибудь пятидесяти метрах попугаи подняли привычный утренний галдеж, перед тем как отправиться в полет на поиски завтрака. А певчие птицы джунглей, казалось, с самого раннего утра вступили в соревнование друг с другом: кто из них свиристит громче всех или способен испускать трели дольше остальных?

Они не умолкли даже тогда, когда рослая, жилистая и немного нескладная человеческая фигура скользнула под деревья, обозначавшие границу между возвышенностью и равниной. А все потому, что «мусью» Золтан Каррас умел красться бесшумно, как индеец, и неторопливо продвигался по лесу в поисках дичи; его прозрачные глаза, казалось, не упускали ни малейшей детали из происходящего вокруг.

Он обошел вниманием группу тощих капибар [25] , которых можно было оставить на крайний случай; упитанный трубач [26] оказался вне досягаемости для выстрела и в оправдание своего имени, задрав хвост, выпустил в сторону человека две долгие очереди кишечных газов, знак презрения, прежде чем пропасть из вида в чащу, – и, наконец, обнаружил темную бесстрастную игуану метровой длины, которая уставилась на него своими круглыми и невыразительными глазами, готовая к бегству при одном только подозрительном жесте с его стороны. И все же она так и не успела заметить, как крохотный дротик с легким шелестом прорезал воздух, воткнулся ей в лапу и почти мгновенно парализовал.

– Вы что, хотите, чтобы мы это ели? – первое, что сказала Аурелия Пердомо, поморщившись при виде игуаньей туши. – Ничего более отвратительного я не видела.

– Зато это самое лучшее в сельве мясо, – спокойно ответил венгр, начиная сдирать с игуаны кожу. – Это как раз то, что необходимо Айзе для восстановления сил.

– А как вы ее убили? С помощью яда?

– Кураре.

– Кураре? – всполошился Себастьян. – Но ведь это опасно!

Золтан Каррас кивнул на останки животного и с изрядной долей иронии произнес:

– Спросите ее! Она не успела даже вздохнуть. Гвианское кураре намного лучше амазонского, потому что тамошние племена делают его из растений и корней, в то время как здесь «хозяева кураре» изготавливают его из бехуко, которая убивает при одном только прикосновении.

– И при этом вы хотите, чтобы мы это ели?

– Это не опасно. Кураре действует, только когда попадает в кровь. Можно пить или есть сколько хотите.

– Вы уверены?

Вместо ответа венгр сунул палец в крохотную тыковку: в ней было вещество, похожее на смолу, которым он смазывал кончики дротиков, – пососал его, а затем повернулся к Айзе, смотревшей на него своими огромными зелеными глазами; в ней уже не было заметно никаких признаков лихорадки.