— Судя по тому, что я слышала, если где-то появляется ваш брат, редко когда обходится без них.

— Это судьба. Вот живет человек на свете, и деньги сами плывут ему в руки. А кому-то — женщины, другим — болезни. А Гойо попадаются люди, желающие внезапно умереть. — Он рассмеялся: эта мысль его позабавила. — И он им помогает. — Рамиро встал и бросил долгий взгляд на небо, которое становилось все более темным и хмурым. — Сейчас хлынет ливень, — заметил он. — И мы промокнем до мозга костей. — Он указал на переметные сумы, лежавшие на бонго: — Если ты проголодалась, съешь что-нибудь. А если хочешь спать, спи себе сколько угодно, потому что я не собираюсь останавливаться до самой Арауки.

— Куда вы меня везете?

— Далеко.

— Куда? — настаивала девушка, решив не возвращаться на плот, если не получит ответа.

Рамиро Галеон смотрел на нее несколько секунд и, поколебавшись, сказал только:

— К моему брату.

Это было долгое, а главное, монотонное путешествие. Вода сверху и вода снизу; вода в небе и вода на земле. А берег был все время тот же, словно это не река, а пескадилья [73] , заглатывающая свой хвост, и они обречены тысячу и один раз повторять тот же самый маршрут, потому что если летом льяно было бескрайним, зимой оно все тянулось и тянулось, напоминая тесто, которое ползет и ползет, превращаясь в бесформенную массу.

Все было грязное и серое, и даже ибисы как будто утратили блеск своего красного оперенья, словно мир ярких красок, который несколько месяцев назад сверкал под слепящим светом, выцвел подобно старой фотографии, превратившись в замусоленный дагерротип, где едва можно различить очертания.

Пробившись сквозь толстый слой туч, свет доходил до земли уже таким утомленным, что не извлекал отблеска из металла или водной поверхности, а воде не удавалось служить зеркалом пальмам, потому что у нее никак не получалось успокоиться хоть на мгновение по вине дождя.

В такое время в душе царила больше меланхолия, чем печаль, и молчаливая и грустная Айза часами сидела, обняв колени, под крохотным брезентовым навесом (который к тому же начал пропускать воду), погруженная в мысли о родных, ведь они, как она себе представляла, волновались намного больше, чем она сама.

Она не испытывала страха. Ее не пугал Рамиро Галеон и не беспокоило, что он собирался продать ее Кандидо Амадо, однако она не могла чувствовать себя в безопасности, когда дело касалось Гойо Галеона. Ведь, по словам Селесте Баэс, под внешней оболочкой уравновешенного человека скрывался настоящий психопат-головорез, который без колебаний убивал людей за деньги, однако зачастую делал это и ради собственного удовольствия.

— Некоторые утверждают, что кровь его опьяняет, — рассказывала Селесте однажды вечером за ужином. — При виде ее он впадает в буйство, и ему становится безразлично, кого — женщин ли, детей ли — он убивает.

Айза сумасшедших обходила стороной.

Она чувствовала, что они ее отвергают, и вспоминала, что при встрече с ней Тинин Микроцефал, слабоумный из Уги, пускал пузыри изо рта, завывал и бросал в нее камнями, хотя обычно вел себя как бедный безобидный дурачок. Позже другой псих, кочегар с андалузского торгового судна, которое было вынуждено подойти к берегу в Плайа-Бланка, начал без видимых причин осыпать ее оскорблениями, и лишь усилиями четырех членов команды удалось затащить его в шлюпку и доставить обратно на корабль, где капитану пришлось запереть его, пока он не утихомирился. Она, укрощавшая животных и привлекавшая мертвых, страшно не нравилась сумасшедшим и теперь боялась встречи с самым опасным из известных ей безумцев.

Рамиро Галеон не слишком много рассказывал о своем брате, однако всякий раз, когда это делал, чувствовалось, что он испытывает безграничное восхищение и поэтому находит оправдание всем его поступкам: мол, виной всему обстоятельства.

— Если ты родился сыном буфетчицы и залетного отца, в здешних краях у тебя нет выбора. Или ты становишься чьим-нибудь псом и питаешься хозяйскими объедками, или натачиваешь петушиные шпоры — и в бой, а там либо ты их, либо они тебя.

— И надо было столько убивать?

— В этом деле хуже всего не то, что много убиваешь, а то, что тебя убивают лишь однажды.

— А почему бы ему не бросить? Денег, как я слышала, у него куры не клюют…

— Потому что он — Гойо Галеон и останется им до конца. Тигр есть тигр, он даже после смерти пахнет тигром. Я попытался с этим завязать ради Имельды Каморры… и, как видишь, жду, когда хозяин кинет мне объедки, и лаю от его имени. — Он прищелкнул языком. — А когда я захотел укусить, мне влепили дюжину выстрелов.

— А почему, вместо того чтобы похищать меня, вы не похитили Имельду Каморру?

— Имельду? — удивился Рамиро. — Да ее только попробуй тронь! Как-то раз хотел я ее поцеловать против ее воли, и вот гляди — шрам от зубов. Не женщина, а бой-баба, и уступит только в обмен на имение с двумя тысячами голов скота.

— И вы надеетесь ими обзавестись, продав меня?

— По крайней мере, Гойо увидит, что я пытался.

Гойо! Порой казалось, что в голосе Рамиро Галеона слышалось не восхищение, а страх, словно он говорил о слишком суровом отце или строгом учителе, и Айза спрашивала себя, что это за человек, если ему удается держать в страхе даже Рамиро Галеона.