Он был доволен, потому что добрался быстрее, чем планировал, и три главные неприятности, которых он больше всего опасался: водяные змеи, анаконды и лихорадка, — не дали о себе знать.

С помощью веток и брезента он соорудил себе укрытие, целый день отдыхал и на рассвете следующего дня начал рубить деревья, не спуская глаз с реки, готовый накинуть аркан на любое плавающее бревно, принесенное течением.

Когда наконец был готов незатейливый бонго, он перенес на него свои вещи, отпустил на волю лошадей и, действуя при помощи одних только шестов, отправился в долгое и однообразное плавание, потому что река текла медленно и вся его работа сводилась к тому, чтобы следить за тем, как бы какой-нибудь незаметный топляк, торчавший снизу, не перевернул хрупкий и неустойчивый плот.

Рамиро Галеон словно превратился в единственного человека, выжившего после вселенского потопа: странная фигура, облаченная в непромокаемый плащ и шляпу с опавшими полями; широко расставив ноги, с шестом в руке, он с трудом удерживал равновесие на полудюжине бревен, в безмолвии пересекая равнины. Очевидцами этого были лишь цапли, красные ибисы, семейства изумленных чигуире и сотни диких коров, которые в эти месяцы разбредались куда глаза глядят в поисках травы или спасаясь от хищников.

Лишь однажды он проплывал мимо каких-то построек, и мальчишка с грустными глазами, сидевший у окна, провожал его задумчивым взглядом, пока тот не исчез вдали. Пейзаж казался таким однообразным и расплывчатым под тяжелыми тучами и настойчивым дождем, что на второй день Рамиро начало одолевать тревожное чувство, что он сбился с пути, перепутав приток.

Как же изменялась равнина с приходом дождей, да еще если смотреть на нее с середины реки, берега которой выглядели всякий раз по-новому в зависимости от уровня воды!

Вокруг не было ни деревень, ни дорог, ни четко узнаваемых элементов рельефа, а издали все пальмы казались одинаковыми, все рощицы походили друг на друга, а все одинокие кедры могли бы расти как здесь, так и в десяти днях пути отсюда.

С наступлением темноты он вытаскивал на берег сооруженный на скорую руку плот, вешал между деревьев свой гамак и начинал воевать с дровами, упорно не желавшими гореть, чтобы разжечь костер. Густого дыма было недостаточно, чтобы отогнать тучи комаров, желавших напиться его крови.

Неподалеку раздавался рев тигра, однако Рамиро Галеон в жизни не испытал страха ни перед одним тигром, и после скудного ужина, который составляли сыр, вяленое мясо и лепешка из маниоки — вся его ежедневная еда, — он закрывал глаза и засыпал, представляя себе огромные груди с темными сосками и треугольник густых волос на лобке Имельды Каморры, ее тепло и запах.

Никому, даже Гойо Галеону, не удавалось понять, почему он одержим страстью к этой грубой и развязной женщине. Однако никто, даже сам Рамиро Галеон, так и не догадался, что запах полевых трав, дешевого мыла и необузданной самки, исходивший от Имельды Каморры, был таким же, как исходил от буфетчицы по имени Фелисиана Галеон, тоже грубой и развязной, которая родила девятерых детей от семерых разных отцов, но с каждым из девятерых была самой ласковой, нежной и любящей матерью.

Уединиться с Имельдой в укромном канее, чтобы в полной мере насладиться этим запахом и этой неукротимой женщиной, ее упругим телом и гладкой кожей, было пределом желаний косоглазого. Ради его достижения он чувствовал себя способным бросить вызов природе, диким зверям, людям, да хоть Привидениям Саванны.

Поэтому-то он и совершал, не зная отдыха, свое долгое плавание, не обращая внимания на огромных кайманов, плотоядно взиравших на него с песчаной береговой косы; его не испугала даже четырехметровая анаконда, которую он обнаружил на рассвете вблизи своего ночлега.

Это было как раз в то утро, когда окрестности стали казаться ему как будто знакомыми, а в середине дня, увидев «Четыре мориче» — четыре одинаковые пальмы, которые с поразительной точностью обозначали основные стороны горизонта, — он прикинул, что при такой скорости, возможно, еще до наступления ночи доберется до излучины реки, откуда просматривалась большая часть имения «Кунагуаро».

Он не ошибся и следующий день провел, укрывшись среди мереев не дальше чем в полукилометре от дома, наблюдая за его обитателями с помощью сильного бинокля и с бесконечным терпением льянеро.

Первое, что его удивило, — большая шхуна, стоявшая под навесом сбоку дома. В свои тридцать два года он никогда не покидал саванну, а значит, никогда не видел корабля таких размеров, и поэтому спросил себя, какого черта тот понадобился здесь, так далеко от места, где от корабля была бы хоть какая-то польза.

Затем он сосредоточил внимание на Айзе Пердомо, тщательно изучая все ее передвижения, пока не пришел к выводу, что ее спальня — угловая комната с юго-западной стороны либо же смежная с нею, но никакая другая.

После полудня он увидел Селесте Баэс и здоровенного парня: они целовались и обнимались, воспользовавшись тем, что корабль заслонил их от дома, — и присвистнул от восхищения, наблюдая, как великан поднял женщину за талию, она обхватила его ногами, и они прямо там предались любви.

— Обалдеть! Обалдеть, как он ее трахает средь бела дня! — пробормотал Рамиро. — Ах ты, развратная шлюха! Вечно корчит из себя принцессу, и вот, пожалуйста, пользуется «услугами» пеонов. Никому нельзя верить!