— Я знаю людей, которые пьют и в двадцать лет, а вот мой дед умер в восемьдесят и никогда не пил. Дело не в возрасте.

— Я знаю. Дело в темпераменте. Но я не алкоголичка, просто зачастую мне нечем заняться.

— Вы чувствуете себя одинокой?

— Как священник на карнавале.

— Почему вы больше не вышли замуж?

— Потому что пинки и оплеухи забавляют только в цирке.

— Мой отец ни разу не поднял руку на мать.

— Возможно, она ни разу не напросилась.

— А вы напросились?

— Может быть…

Селесте Баэс замолчала, припоминая, сколько раз она нарочно злила Мансура Тафури, потому что брак с турком был всего лишь способом наказать себя за то, что она позволила отнять у себя ребенка. Смерть младенца была преступлением, она считала себя соучастницей, и, хотя в те времена ей не хотелось себе в этом признаться, терпя оскорбления, унижения и побои этого подонка, она всего лишь пыталась искупить свою вину.

Селесте медленно сделала глоток, без всякого удовольствия и почти не осознавая, что делает, и повторила:

— Возможно, ни одну женщину не ударят во второй раз, если она сама этого не пожелает, но это грустная история, мне не хочется об этом говорить.

— Вы не говорите, но возвращаетесь к ней всякий раз, когда пьете.

— Это всего лишь предположение. Ты слишком молод, и, хотя в последние месяцы пережил много всяких несчастий, тебе не хватает опыта. Что ты понимаешь в женщинах? У тебя их много было?

— Не думаю, что нужен опыт, чтобы понять, что вы в конце концов себя погубите. — Асдрубаль прервался, чтобы кинуть в костер полено: он уже почти потух. — Я в семье не самый умный, и единственное, что меня интересует, — это море и рыбалка, однако нужно быть слепым, чтобы не понять, что вам действительно нужно.

— И что же, по-твоему, мне нужно?

Он окинул ее долгим взглядом, и она почувствовала, как рука вновь задрожала. Если бы стакан был полон хотя бы до половины, она пролила бы на себя содержимое.

Минута показалась Селесте Баэс бесконечной. Наконец Асдрубаль вполголоса спросил:

— Вы и правда хотите, чтобы я вам объяснил?

Она молча кивнула; в горле у нее пересохло, и она была не в состоянии издать ни звука, так же как выразить протест или сделать вид, что сопротивляется, когда он взял ее за руку и заставил подняться, чтобы увлечь за собой под навес, под которым стоял будущий голет.

Спустя час они лежали, обнаженные, обессилевшие и удовлетворенные, на дне корабля.

Кандидо Амадо умирал от страха.

Мать привезла ему обещание, что ни Селесте Баэс, ни Пердомо Вглубьморя не станут привлекать его к суду за соучастие в попытке похищения, однако этого было мало, чтобы его успокоить, потому что в глубине души Кандидо Амадо боялся Рамиро Галеона. Он заперся в Комнате Святых и пил до тех пор, пока не удавалось забыться. Потом вновь приходил в себя и начинал биться лбом о стену: какого черта он пытался убрать управляющего только ради того, чтобы сэкономить пятьдесят тысяч чертовых боливаров?!

Впрочем, если Кандидо Амадо в чем-то действительно раскаивался, то не в попытке убить Рамиро Галеона, а в том, что она провалилась: он непонятно почему промахнулся, стреляя с десяти метров.

Казалось, будто невидимая рука в последнюю секунду поднимала вверх ствол револьвера; та же самая рука отводила затем и тяжелую винтовку, из которой он обычно подстреливал бегущих оленей. Прекратив биться головой, он кусал пальцы, ненавидя себя за трусость: стыд-позор, задрожал, словно девчонка, позволил мерзавцу косоглазому удрать в саванну.

А ведь он вернется!

Он был уверен, что вернется, а ведь это такой человек, у которого рука ни за что не дрогнет, когда представится возможность всадить ему пулю в лоб.

А не он, так Гойо.

Гойо Галеон!

«У Гойо Галеона нет врагов, потому что он одного за другим их всех похоронил».

Эта фраза родилась к югу от Апуре, среди льянеро. Она молотком настойчиво стучала у Кандидо в мозгу, потому что он был убежден, что не сегодня завтра превратится в очередного врага, которого Гойо Галеон постарается похоронить.

Кандидо Амадо располагал дюжиной вооруженных пеонов, да что в них толку, если одно лишь имя Гойо Галеона способно повергнуть их в трепет? Как только эти двенадцать бедных пастухов узнают, что им предстоит сразиться с братом их прежнего управляющего, разбегутся и поминай как звали, бросив хозяина на произвол судьбы вместе с умственно отсталой мамашей и кучей образов святых, лицом к лицу с самым опасным головорезом, который скакал по этим равнинам со времен Бовеса [68] .