Она устыдилась собственных мыслей, а затем почувствовала злость и даже ненависть к девушке, которая нежданно-негаданно возникла в ее однообразном существовании, будоража и повергая ее в давно забытое состояние тоскливой тревоги, как вдруг услышала, как та спрашивает у матери, можно ли начинать мыть кухню, и поняла, что дело не в девушке и не в ее великолепной наготе, а в том, какими глазами она, Селесте Баэс, на нее смотрела, и в жажде обладания, которая охватывает любого человека, когда он видит перед собой что-то столь необыкновенно прекрасное.

Темнело, а для Селесте Баэс никакое зрелище на свете не могло сравниться с сумерками в саванне, когда солнце скрывалось за горизонтом, на земле все приобретало серый цвет, а в небе перемешивались голубой, белый и алый.

До ее слуха донеслись стук копыт и крик человека — и тут он показался: пригнувшись к шее нервной кобылы, гнал перед собой — с лассо в руке — табун лошадей, приближавшихся легким аллюром, с развевающимися гривами. Собака, крохотной молнией носившаяся вокруг, помогала хозяину удерживать животных всех вместе. Облако пыли, оставляемое ими позади, поднималось выше самых высоких пальм, а судя по нетерпеливому нервному ржанию, двум лошадям удалось-таки вырваться и скрыться в полумраке.

Однако всадник завел табун в загон из необструганных досок, позволил молчаливому индейцу его закрыть и, даже не слезая с лошади, напился воды и ускакал обратно, в сторону ночи, вдогонку за беглецами, сопровождаемый тенями, лаем и стуком копыт. В мирном покое равнины, который в такое время уже ничто и никто не мог потревожить, Селесте постепенно начала понимать — по тому, как тяжело дышала кобыла, по ржанию преследуемых, по окрикам человека, по ответному лаю собаки и по ударам лассо о седло, — что именно происходило в темноте; действие словно достигло кульминации — и тут из мрака вынырнула голова одной лошади, затем другой, показалось облако пыли и в завершение — босоногий всадник, которому даже не нужны были шпоры. Теперь, когда все животные наконец были собраны, он подъехал и остановил свою лошадь возле галереи, снял с головы широкополую шляпу, отер пот и почтительно поздоровался:

— Добрый вечер, хозяйка! Сто лет вас не видел.

— Добрый вечер, Акилес… И правда давно не виделись.

Мужчина взмахом руки указал на дом, в котором уже зажегся свет, раздавались голоса и происходило какое-то движение.

— Гости?

— Они останутся. А тебя я захвачу с собой в главное имение. Никанор ослеп, и мне необходимо, чтобы там в мое отсутствие оставался надежный человек.

Всадник несколько секунд размышлял, а затем обвел взглядом всё вокруг, словно стараясь охватить бескрайнее пространство:

— Я уже стар и привык к мысли, что меня похоронят здесь, под саманом [30] , рядом с моей Наймой.

— Там тебя и похоронят, если уж тебе так нравится, но прежде поедешь со мной. Слезай с лошади и выпей глоток… Льяно исторгает из себя много пыли, и она упрямо норовит забиться в горло.

Старик подчинился, расседлал свою кобылу, которая самостоятельно направилась в конюшню, и, не спеша поднявшись по ступенькам, остановился — выпрямившись, все так же со шляпой в руке, — перед женщиной, которая до краев наполнила стакан ромом и протянула ему, указывая на табуретку.

— Сядь! — попросила она. — Тебе надо о многом мне рассказать… Как идут дела в хозяйстве?

— Ждем засуху, которая уже на подходе и обещает быть жестокой. — Акилес расположился поудобнее, не торопясь сделал глоток и с расстановкой добавил: — Приплод был удачным, и родилось несколько жеребят от Бесстрашного, которые могли бы стать чемпионами, но, к несчастью, нескольких увели прямо у меня из-под носа. — Он помолчал. — Я мог их вернуть, но не захотел подливать масла в огонь и обострять семейные распри.

— Кто это был?

— Ваш кузен, Кандидо Амадо [31] .

— Любимец самуро [32] и грифов, — непроизвольно добавила Селесте Баэс, следуя семейной традиции: такова была обычная присказка при упоминании кого-то из семейства Амадо. — Из него получился такой же вор, как и его отец?

— Со всем моим уважением к великому сукиному сыну, каким был дон Кандидо, отпрыск оказался еще более хитрым и изворотливым. Старик, по крайней мере, не отпирался и, если тебе удавалось доказать, что его люди увели у тебя жеребенка, возвращал его с извинениями и бутылкой каньи [33] , а Кандидито — лицемер и склочник почище базарной бабы, уж вы простите за сравнение.

— Придется с ним познакомиться.

— Он вам не понравится.

— Амадо никогда никому не нравились. Разве что моей бедной тете Эсмеральде, которой без разницы, что обезьяна арагуато, что Амадо.

— Любимец самуро и грифов… — Старик кивнул на дом: — Люди из льяно?

— С моря. Они никогда не видели ни коровы, ни лошади.

Акилес Анайя, занятый делом — он тщательно сворачивал сигарету из желтоватой бумаги, — на секунду остановился, подумал, затем провел языком по шву и все так же неспешно закрутил концы.