— Мне грозит опасность, — наконец сказала девушка. — Мы все в опасности и должны уехать.

— Сейчас? — удивился Себастьян.

Она уверенно кивнула:

— Сейчас.

Ее брат отрицательно замотал головой.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнул он. — Я целый день таскал мешки и месил раствор. И мне что-то не улыбается бросаться черт знает куда в два часа ночи.

Айза лишь повернулась к матери и повторила с простотой, которая действовала на ту обезоруживающе:

— Если мы останемся, случится что-то ужасное.

— Ты уверена?

— Ты же знаешь, что они никогда не ошибаются.

Аурелия Пердомо внимательно посмотрела на дочь, пытаясь найти ответ в глубине ее глаз, и легким кивком выразила свое согласие.

— Ладно! — произнесла она тоном, не допускающим возражений. — Собирайте вещи.

Себастьян только фыркнул и прикрыл глаза в знак досады и смирения, а Асдрубаль вновь протянул брату сигарету, чтобы хоть как-то его успокоить, и не спеша поднялся.

За стеной Мауро Монагас, разбуженный голосами, открыл глаза и, осознав, что происходит что-то необычное, приблизился к стене, со всеми предосторожностями вынул деревянную затычку и прильнул глазом к отверстию.

Он увидел, что оба брата одеваются, повернувшись спиной к Айзе; та в свою очередь последовала их примеру. В поле его зрения также попали руки Аурелии, поспешно укладывавшие в картонную коробку вещи, разбросанные по комнате.

Он всполошился.

Сердце ухнуло у него в груди, и он почувствовал такую же дрожь в ногах, как когда впервые увидел девушку обнаженной.

На какое-то время он растерялся, не понимая, что происходит, но вскоре догадался, что его постояльцы готовятся к отъезду.

Несколько секунд он размышлял, прислонившись к стене, а затем снова заткнул отверстие, с трудом натянул штаны и со своим огромным, ничем не прикрытым пузом вывалился в коридор и постучал в дверь.

— Что происходит? — спросил он Себастьяна, когда тот высунул голову.

— Мы уезжаем.

— В такое время? Почему?

Тот обернулся назад, удостоверился в том, Айза уже одета, и открыл дверь настежь, пожав плечами, пытаясь тем самым показать свою неосведомленность и бессилие.

— Это проблемы нашей семьи, мы все совсем рехнулись! — прокомментировал он. — Айза уверяет, что здесь нам грозит серьезная опасность.

— Что за опасность?

Толстяк Монагас почувствовал, как зеленые глаза девушки сверлят его, словно желая увидеть насквозь или прочесть тайные мысли, и испытал сильное желание очутиться как можно дальше отсюда: у него вдруг возникла уверенность, что ей все известно.

И все же он переспросил упавшим голосом, повернувшись к матери, которая заканчивала укладывать скудные семейные пожитки:

— Что за опасность?

— Мы этого не знаем, — неохотно откликнулась Аурелия, не поднимая взгляда. — Но если моя дочь говорит, что мы должны уехать, значит, так надо.

— Но ведь вы заплатили до субботы, — запротестовал Однорукий. — Останьтесь по крайней мере до этого дня!

— Нет! Мы съезжаем.

Это открыл рот Асдрубаль — впервые за эту ночь, — но его тон ясно говорил о том, что парень настроен решительно.

— Куда?

— Мы этого не знаем.

— Как же так! — растерялся Монагас. — Как же я вас найду?

— Зачем?

— В случае необходимости.

— Не думаю, что мы когда-нибудь чем-то сумеем вам помочь.

— А если вам придет письмо или кто-то будет вас спрашивать?

— Мы не ждем писем. — Асдрубаль на мгновение замолчал и прямо заявил: — И нас никто не знает.

Однорукий Монагас обвел взглядом лица всех четверых — а их глаза были обращены на него, — понял, что все пропало, и сник, вдруг почувствовав себя побежденным. Он сделал два шага, рухнул на край ближайшей кровати, понурив голову, и стал водить рукой по своей огромной потной лысине.

— Что со мной теперь будет? — прохрипел он. — Боже праведный! Что со мной будет?

Пердомо недоуменно переглянулись и молча уставились на лоснящегося от жира толстяка, вдруг превратившегося в олицетворение горя и отчаяния.

Тогда Аурелия села напротив и положила руку ему на колено.

— Да не расстраивайтесь вы так! — сказала она. — Найдете других постояльцев. Разве стоят того деньги, что мы вам платили!

Тот не сразу отреагировал и помедлил, прежде чем отважиться взглянуть ей в глаза.