Дон Антонио даз Нойтес ошарашенно посмотрел на него, а затем повернулся к Лусио Ларрасу, словно прося разъяснений, однако тот сохранял невозмутимость, потому что, судя по всему, ничто на свете его не удивляло.

— Разговаривает с мертвецами, да? — повторил бразилец, теребя кончик носа: это был нервный жест, который у него не получалось контролировать. — Прекрасно! Скоро ты сможешь поболтать с нею, если не объяснишь все толком. — Он сделал паузу и, казалось, решил пробуравить толстяка взглядом. — Ладно, — согласился он. — Предположим, что ты действительно ничего ей не сказал и они уехали сами. Почему тогда ты меня не предупредил? Достаточно было взять телефонную трубку и позвонить любой из моих девочек. Через пять минут я был бы уже в курсе.

— А я и не хотел, чтобы вы об этом узнали.

Можно было с уверенностью сказать, что вот тут-то дон Антонио Феррейра и в самом деле растерялся. Он посмотрел на однорукого Мауро Монагаса так, словно никогда его раньше не видел.

— Ты не хотел, — пробормотал он, не переставая теребить кончик носа. — Почему?

— Потому что Айза не рождена быть шлюхой и для того, чтобы ее лапали типы вроде Майера. — Он усмехнулся. — Я отдал ей ваши деньги и дал время, чтобы скрыться. — Он сделал паузу. — Вам ее никогда не найти, — уверенно заключил он. — Никогда!

— Это мы еще посмотрим, — невозмутимо ответил бразилец. — Я могу сделать так, что в Венесуэле человека отыщут даже под землей. — Он начал рассеянно насвистывать мелодию карнавальной песенки, а затем сказал так, словно речь шла о чем-то малозначительном: — Однако есть еще одна проблема — ты ведь прикарманил мои две тысячи боливаров. Что же мне с тобой сделать?

Мауро Монагас мотнул головой назад, в сторону Лусио Ларраса, который находился сзади, рядом с дверью, и ответил в том же тоне:

— Он уже сказал: свернуть мне шею.

Дон Антонио даз Нойтес улыбнулся: казалось, ситуация начала его забавлять. Он поискал бутылку коньяка, сделал большой глоток и подержал ароматный напиток во рту, слегка наклонив голову, с иронией наблюдая за толстяком, который стоял перед ним с явным вызовом.

— Вот, значит, чего бы тебе хотелось? — насмешливым тоном спросил бразилец. — Чтобы Лусио отправил тебя на тот свет, когда ты чувствуешь себя счастливым, принося себя в жертву ради любимой женщины? Это же надо! — воскликнул он. — Старики вечно выставляют себя на посмешище, когда влюбляются. Одни спускают все ради первой попавшейся шлюшки, которая хорошо сосет… Другие бросают жен и даже детей, а ты, не имея ни жены, ни детей, ни возможности разориться, решил пожертвовать своей свинской жизнью. — Он отрицательно помотал головой. — Только меня это не устраивает, Монагас! Твоя жизнь не стоит двух тысяч боливаров! Даже двадцати! И я не собираюсь оказывать тебе такую услугу — убивать как героя. — Он злорадно усмехнулся. — А хочу, чтобы ты всю жизнь меня помнил. И ее! Клянусь, ты у меня будешь вспоминать об этой девушке всякий раз, когда тебе приспичит высморкаться или подтереться. — Он повернулся к Лусио Ларрасу и кивнул. — Убери его отсюда! — сухо приказал он. — Убери его, но не убивай: отрежь ему другую руку.

Негр Абелардо Чиринос, вероятно, смекнул, что дело срочное, и запросил вдвое больше обычного, но, когда ему это пообещали, проявил расторопность, несвойственную Управлению по делам иностранцев, потому что через час он появился вновь и принес четыре документа; передавая их одной рукой, другой взял тысячу боливаров.

— И что теперь? — спросил Себастьян, когда они опять оказались на улице.

— Ты же слышал, что сказал Монагас, — ответила мать. — Мы уезжаем. Надо как можно скорее покинуть город и поискать место, где этот человек — как там его зовут — никогда не сможет найти твою сестру. Я уверена, что это тот самый — тощий, которого мы видели в парке. Он еще был похож на стервятника, который кружит вокруг своей добычи. Давайте поскорей уедем! — взмолилась она.

— К морю?

Себастьян повернулся к брату: это он задал вопрос.

— Если они будут нас искать, то начнут с побережья. Разве не так?

— Так. Полагаю, что так, — согласился Асдрубаль. — Но у этого типа в городах тоже свои люди.

— Согласен! Нам не следует ехать ни к морю, ни в города. — Себастьян сделал паузу, улыбнулся: казалось, он посмеивается над самим собой и над ситуацией, в которой они оказались. — Остаются сельва, льянос и Анды… Кому решать?

— Не думаю, что сейчас время шутить, — рассердилась мать. — Над нами висит серьезная угроза. — Она помолчала. — И не думаю, что сельва — подходящее место для твоей сестры.

— Нет, конечно. Не подходящее. — Себастьян сделал паузу. — И я вовсе не шучу. Просто иногда у меня складывается такое впечатление, что кто-то где-то пытается над нами поиздеваться. Куда он стремится нас загнать? Да существует ли на свете такое место, где бы мы могли жить спокойно? Куда бы мы ни направились: в города, сельву, льянос или горы, — повсюду есть мужчины, а мы уже знаем, что происходит с появлением Айзы.

— Она не виновата.

— А ее никто и не обвиняет. — Он повернулся к сестре, которая шла молча, опустив голову и с отсутствующим видом, словно находилась очень далеко отсюда. — Тебе прекрасно известно, малышка, что я тебя не виню, однако, нравится нам это или нет, такова действительность. — Он покачал головой. — Мне кажется, будто я странствую по свету с бочонком пороха под мышкой, ожидая, что кто-то вот-вот подожжет фитиль… — Он взял ее за подбородок и заставил взглянуть ему в глаза: — Почему бы не решить это тебе? Льянос или Анды?

Айза остановилась посреди тротуара; другие тоже остановились и посмотрели на нее.

Она была необычайно серьезна и выглядела так, будто ей все шестьдесят, когда сказала:

— Что-то случится, куда бы мы ни направились. — Она сделала длинную, очень длинную паузу и затем очень тихо добавила: — Только когда я исчезну, вы сможете жить спокойно.

Они так и замерли посреди тротуара на Университетском проспекте, а в двух шагах от них уже начало бурлить уличное движение. Каракас зажил своей обычной жизнью — с машинами, рычащими автобусами и спешащими прохожими, которые по рассеянности налетали на застывших посреди улицы Пердомо.