— Очнись, — сказала я.

Он приоткрыл глаза, посмотрел на меня. Я прижимала примочку изо всех сил, чтобы травы вошли в рану и остановили кровь, в то же время придавливая вены, не давая крови выливаться, а он прошептал:

— Корраг…

— Да?

— У тебя кровь.

Я сказала, что это его кровь на мне, и попросила прекратить болтать языком, потому что силы ему нужны для совсем другого.

— Это твоя.

Он вновь вздрогнул, когда я надавила сильнее, и сказал еще что-то, но так тихо, что я не расслышала.

Он был прав — это моя кровь, сочащаяся сквозь лиф. Пока я смотрела, ее стало больше. А еще, увидев ее, я почувствовала острую боль и вспомнила мушкетный щелк у Ахнакона — всплеск воздуха и как обожгло бок.

Она расцветала как роза, эта моя кровь вокруг раны.

Мы не можем помочь другим, если сами не получаем необходимой помощи. Я хотела бы, чтобы это было не так, но это так.

— Аласдер! — Я взяла его руку и сказала: — Прижимай это к себе. Как можно сильнее.

Я надавила на примочку его окостеневшей от холода рукой, думая о веснушках и шрамах на ней. Я вспомнила, как держала его ладонь много месяцев назад, до того как по-настоящему узнала его. Как странно, подумала я, отражается мир.

— Держи вот так.

Потом я принялась за себя, срезала с лифа завязки, потому что они слишком запутались, чтобы их развязать. Сбросила его, извернулась, осматривая бок. Сорочка разодрана на талии. Кожу словно кто-то пожевал, она покрылась пятнами и покраснела.

Я сделала и себе пластырь из лоскута юбки. Он получился достаточно липким — не нужно придерживать рукой.

— У тебя были мотыльки… — сказал он.

Это бред, который случается от мака. Его речь была несвязной от шока, боли и слабости — болтовня человека, потерявшего больше крови, чем оставалось в нем самом. Я вынула иглу из кипящего котелка и вставила в нее нитку и прокалила кончик иглы в огне свечи.

— Мотыльки? — спросила я. — Потом сказала: — Не разговаривай.

Я подняла его руку с тряпки, убрала примочку с бедра и увидела, как грыжник оправдывает свою репутацию, — рана была все такой же красной, большой и жуткой, но она уже не так кровоточила, и в ней не было грязи. Я приложила еще пару трав, потом свела края вместе. Взяв иглу, я воткнула ее в кожу. Он сжался, но не застонал, и я протащила иголку. Я принялась медленно шить.

— Знаешь, когда я впервые увидел тебя? — спросил он.

Я ничего не ответила. Я хотела, чтобы он помолчал, потому что ему понадобятся еще силы, но не стала говорить этого. Просто сидела и шила.

— Это был ранний вечер. У тебя были мотыльки в волосах…

Я выдохнула:

— Ты видел меня?

— Ты стояла в водопаде. Посадила мотыльков на дерево рядом со мной.

Он издал невнятный звук.

— Ты видел меня? В тот день?

— Да.

Шел снег. Огонь освещал стены хижины и его лицо, обращенное ко мне, пока я работала. Я вспоминала о том, как он принес двух кур, и о том, как я гладила этих кур и говорила себе: «Он дотрагивался до них. Держал их за ноги». Я ходила там, где ходил он. Произносила слова, которые он говорил, будто могла почувствовать их вкус.

— Почему ты не убежал в Аппин, я же предупредила тебя?

Он улыбнулся:

— Ты знаешь почему.

— Нет, не знаю! — воскликнула я. — Не знаю! Я думала, ты в безопасности! Все это время я думала, что ты убежал. И посмотри на себя сейчас — как ты изранен!

— Тсс… — прошептал он. — Тише. Как я мог уйти без тебя?

Хотелось плакать. Я моргала, и сжимала губы, и думала, как чудны наши жизни — как печальны и странны. Закаты и жучки, ползущие по листу, и травы, которые раздувает ветер, прекрасны, но самая величайшая красота — вот она. Моя любовь к нему.

— Корраг, — прошептал он, — я умираю.

— Нет, не умираешь.

Очень мягко, будто убеждая ребенка, который не хочет слушать правду, он сказал:

— Да, я умираю.

— Нет, ты не умираешь!

— Ты не можешь изменить предначертанное.

— Я могу остановить кровотечение и зашить рану. Накормить тебя. Согревать тебя, пока ты не поправишься.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я не стала этого делать. Я должна была шить. Я часто моргала, сшивая его разодранную плоть, отчищала запекшуюся кровь, так что его кожа вновь становилась белой.

— Посмотри, — сказал он, — на меня.

Мои пальцы задвигались медленнее. Я шмыгнула носом, потом отложила иглу и выпрямилась. Я не смотрела ему в глаза, но он взял меня за руку и легонько ее встряхнул, словно вновь говоря: «Посмотри на меня». Я так и сделала. Мои глаза встретились с его глазами.

— Сассенах… — улыбнулся он. — Клятва! Которую мы дали! Она была не для королей… Она никогда не была для королей. Мы сделали это для того, чтобы сохранить жизнь нашим любимым. Вот для чего мы принесли клятву.