Джейн, все сделано. Все кончено. Человек, которым я был раньше, мертв, и новый я занял его место.

Я должен о стольком поведать тебе. Поведать столько историй и мыслей. Как я могу написать обо всем? Я не могу. Большую часть я оставлю при себе, — по крайней мере, пока мне придется так сделать. Я расскажу тебе все это, когда увижу твое лицо, когда ты будешь рядом со мной. Возможно, мы сможем пройтись по нашим садам после дождя, когда воздух пахнет землей и свежестью, — таким в моей памяти остался запах Ирландии. Быть может, мы с тобой усядемся на скамейке под ивой, и я расскажу тебе, как схватил длинный, зловещего вида напильник, лежащий среди инструментов кузнеца, и вынес его, прикрыв сюртуком. У него много напильников. Я думаю, ему вряд ли будет не хватать именно этого, надеюсь, что этого не случится. Сказано: «Не укради», Джейн, но как же тогда псалмы, что съела моль в твоей Библии? «Кто, как Господь, Бог наш, Который, обитая на высоте, приклоняется, чтобы призирать на небо и на землю; из праха поднимает бедного, из брения возвышает нищего, чтобы посадить его с князьями, с князьями народа его» (Псалом 112: 5–8). Разве я не слуга Его? И разве она не в нужде?

Она говорит: единственное, что по-настоящему имеет значение, — это любовь. Любовь — это сердце веры, я думаю.

Если я взял у кузнеца, то дал тюремщику. Для него любовь — это виски, он всегда чует его и говорит так, будто оно течет у него в венах. А потому я дал ему бутылку, будто в благодарность за помощь, что он оказывал мне в последние несколько недель, и, оставляя его, я слышал, как он откупорил ее и стал пить. Виски было самым крепким, что я мог достать. Чтобы если не усыпить его, то хотя бы ввести в оцепенение.

Кто этот человек во мне, что совершает такие поступки?

Корраг смотрела на меня такими огромными глазами, когда я вошел туда. Она сидела, прижавшись к решетке, ожидая меня, и мы помолчали немного. Потом она заговорила о своей смерти. Она держала мою руку и была стойкой, Джейн, в ее словах было столько храбрости. Она не гневалась, не проклинала мир, и я подумал, сидя рядом с ней: «Она никогда не просила помощи. Никогда не просила меня написать Стайру и вызволить ее».

Я дал ей напильник.

Я расскажу о выражении ее лица, когда мы встретимся, — чтобы увидеть твое. Но я думаю, ты сможешь его себе представить. Она посмотрела на напильник, потом мне в глаза, и по ее лицу пробежали тенью тысячи мыслей. Когда она пилила кандалы, волосы укрывали ее, и я вспомнил твои волосы. Как они завиваются на концах. Любовь моя, все это время я думал о тебе.

Кандалы сломались. Корраг пару секунд подержала их в руках. Она смотрела на них, чувствовала их вес в ладонях, и, я думаю, она сказала «прощай» в эту секунду — «прощай» своей закованной жизни в каменном мешке.

Я ненавидел ее когда-то, правда ведь? Я хотел, чтобы она сгорела, умерла. Но сегодня, когда она старалась протиснуться сквозь решетку, я говорил: «Попробуй! Повернись вот так», потому что очень хотел ее вызволить. Я тянул ее за руку и вертел. Я старался отжать прутья, но она покачала головой и отступила. «Попробуй еще», — повторял я, но она не могла пролезть, и я очень жестко приказал: «Попробуй еще». А потом? Что дальше? Я увидел, как она закрыла глаза. Как она взялась одной рукой за запястье другой и дернула, и я услышал треск, Джейн, хлопок, словно кто-то щелкнул языком. Ее плечо вывернулось. Оно поднялось высоко и вывернулось наружу — как крыло. Она широко раскрыла рот, мне показалось, что ее разрывает еле сдерживаемый крик боли. Она закусила губу и, задержав дыхание, просочилась сквозь решетку. Корраг упала в мои объятия, такая легкая и теплая, будто кошка или птичка. Потом второй щелчок. Слабый стон вырвался у нее, и глаза подернулись влагой. Но она стояла рядом со мной, вправив плечо обратно.

Она шмыгнула носом и взглянула на меня.

Я вынес ее. Переступив через бормочущего во сне тюремщика, я вынес ее наружу, не придерживая руками: ее пальчики крепко вцепились в мою одежду, а ножки очень плотно обхватили торс, а я запахнул плащ и вышел в мокрую, буйную ночь. Я нес ее долго. Я шел по улицам, чувствуя, как крошечная жизнь цепляется за меня, чувствуя ее лицо у себя на груди, цепкие пальчики, и когда я проходил мимо других людей, то надеялся, что они увидят лишь человека в наглухо застегнутом сюртуке, спешащего домой в такой час и в такой дождь. Я торопился. Я смотрел вниз. Добравшись до гнедого коба, привязанного у гостиницы, я очень осторожно сел в седло, но все же услышал тихий всхлип — видимо, немного прижал ее.

С новыми подковами и после двух недель отдыха коб отлично нас вез.

Пока мы скакали, я думал: «Что это? Что произошло?» Сердце билось так сильно, что казалось, будто оно вот-вот разорвется. Мои легкие дышали очень быстро, спина болела, и я спрашивал себя: «Неужели эти руки мои и эти ноги мои?» Со мной был призрак нашей дочери, Джейн; я ехал, думая о тебе.

У неприветливой опушки леса я заставил коня замедлить шаг.

Инверэри остался у нас за спиной, пахло мокрыми соснами, мокрой лошадью, мокрой землей. Именно там я ссадил Корраг.

На минуту она застыла в той позе, в которой я ее оставил. Под проливным дождем с поднятыми руками и согнутыми пальцами, так крепко зажмурив глаза, будто боялась открыть их и увидеть. Но все же открыла. Опустила руки и вдохнула сырость дождя, потом посмотрела вокруг и заморгала, — я никогда не забуду этого, Джейн.

Какие слова я подберу в нашем саду, когда буду рассказывать тебе об этом моменте? Я не знаю. Пока же не знаю, как описать все, что произошло. Мы смотрели друг на друга. Волосы у нее мокрыми сосульками свисали на лицо. Она взяла меня за руки. Она держала их и не произносила ни слова, но какой у нее был взгляд! Полный мудрости и благодати. Она сжала мои руки, потом отпустила их — так она выразила свою благодарность.

Она побежала. Последнее, что я видел, — ее изодранные юбки и волосы. Я стоял около деревьев. Долго стоял, пока лошадь не встряхнула гривой, а маленькие следы Корраг не смыл дождь.

Скоро в дорогу — к тебе! Уже почти рассвело, и, когда небо посветлеет, я вновь сяду на коня и двинусь прочь отсюда. Аппин недалеко, и меня примут там. Я прошепчу: «Якобит». Быть может, я назову ее имя.

Я не могу сказать, что произойдет здесь дальше. Быть может, полупьяный тюремщик будет шататься по улицам и говорить, что она пропала! Улетела! Быть может, люди найдут другую жертву, чтобы сжечь за другое деяние, или просто сожгут дрова на площади. Если попробуют разыскать ирландца, который приходил к Корраг каждый день, они будут ловить призрак — потому что Чарльз Гриффин сбежал. Испарился, как сновиденье, развеялся, как волшебный туман.

Джейн, любовь моя. Надеюсь, ты читаешь это письмо, сворачиваешь его и кладешь на колени, а у тебя на лице играет легкая искренняя улыбка. Я надеюсь, ты гордишься этим человеком, который только думал, что служит Господу, но который лишь теперь знает, как нужно служить Ему. Для этого необходимо самоотверженно служить другим людям.

Я скучал по тебе каждый день разлуки. Но ты всегда рядом, во всей красоте мира, что окружает меня.

Я иду к тебе. Представь себе, как я поднимаюсь к двери. Каждый день выглядывай в окно и рисуй перед мысленным взором меня, мои очки и сумку из опойковой кожи, [27] розовые розы, пышно цветущие, и однажды, однажды эта картинка станет явью.

Вперед, в Аппин, чтобы послужить этому миру. Вперед, вперед, вперед, вперед — с горячей любовью к тебе.