Это кровь. Аласдера — я была уверена. Чем дальше бежала, тем больше ее становилось на пути, словно гигантский человек выплескивал кровь из котелка — не только на снег, но и на скалы тоже. Я схватилась за камень, а когда подняла руку, она была красной и мокрой. Я вытерла ладонь о юбку. Слишком много крови для одного человека. Слишком много.

Он лежал дальше по тропе, под березой.

Не ничком, а на боку, одна рука закинута за голову, а другая покоится на груди. Я подумала: «Как будто спит», хотя какой он во сне, я не могла знать, я никогда этого не видела. Но, может быть, сейчас он спал, как после долгого пути или битвы. Он сказал, что проспал много недель после того, как умер Данди в Килликрэнки, и вот он лежит здесь — спит под падающим снегом. Я подошла к нему осторожно, будто думала, что мои шаги могут разбудить его, а я не хотела этого — он должен был поспать. Его ложем был снег, залитый кровью. Я опустилась на колени. Позвала его:

— Аласдер…

Но он был таким холодным и таким бледным, волосы казались черными на фоне лица, и я еще раз резко окликнула его:

— Аласдер!

Он не ответил «Корраг» и не открыл глаз.

Он так и остался лежать с рукой на груди, и я заплакала, закричала. Я прижала палец к его шее, чтобы почувствовать биение пульса. Я крепко зажмурилась, чтобы почувствовать его. И я ощутила его. Один удар. Два. Он не мертв, но моя юбка напиталась кровью оттого, что я стояла рядом на коленях. Мы не могли оставаться на снегу вот так. Хижина недалеко. А там есть необходимые травы.

Я всегда была сильной, но он больше меня в три или в четыре раза, и я не могла тащить его, но я не могла позволить ему умереть. Я бы не позволила его сердцу прекратить биться под этой березой.

— Очнись! — закричала я.

Взяла его руку, перекинула через шею и поволокла. Я ревела и тащила его вверх, вверх, так что плечо снова выскочило из сустава, нахлынула знакомая горячая боль и раздался чпок. Я выла и тащила его меж сторожевых валунов вверх, в лощину.

— Очнись! — кричала я.

И мы оставляли за собой кровавый след.

Он тихо кашлянул мне в ухо.

Немного слюны упало на руку, и я вновь закричала: «Очнись!» — и какой восторг я ощутила от этого тихого покашливания. Я не думала о своем плече и о боли, меня волновал лишь его кашель, который я хотела услышать вновь, и я кричала «очнись» и «очнись», но он больше не издавал звуков.

Мы добрались до хижины — моего дома из грязи, камней и вереска. Укрытая снегом, она была очень тихой, такой спокойной после царившего в долине безумия. Очаг все еще тлел. Козы все еще спали около него, а куры мягко квохтали. Я затащила Аласдера, положила его на кровать из оленьей шкуры и мха. Он застонал, как много лет назад стонала кобыла, когда опускалась на землю. Я отвернулась от него на миг. Закусила нижнюю губу, выгнула спину и потянула за плечо, пока не услышала щелк и оно не встало на место.

— Аласдер?

Я опустилась на колени рядом с ним и похлопала по щеке. Веки приподнялись, и я разглядела голубой проблеск. Я подложила солому ему под голову, чтобы ему было удобнее, и оглядела его. Он был так бледен. Он был смертельно бледен.

— Ты в безопасности, — сказала я. — Ты со мной, и скоро у тебя все будет хорошо.

Я разрезала его куртку. Она была в крови, и рубашка под ней тоже вся промокла от крови — ее тоже пришлось разрезать. Он вздрогнул. Рубашка сильно прилипла к ране, а я слишком грубо дернула, потянув кожу. Тогда я подумала, что хорошо бы найти мак, чтобы приглушить боль, и принялась искать его. Времени на то, чтобы сделать настойку, не было, так что я засунула пару семечек ему в рот и приказала:

— Жуй. Это поможет.

Грудь ему порезали небольшим лезвием. Оно скользнуло, оставив полосу ярко-красной крови. Но когда я оторвала лоскут от юбок, чтобы сделать повязку, и вытерла кровь, стало видно, что рана совсем неглубокая, — такой не хватило бы, чтобы убить сильного мужчину. Я приложила прямо к ней окопник. Но я знала, где-то есть еще рана, та, что кровоточила, оставляя звезды на снегу.

Я прошептала:

— Должно быть еще.

Он шевельнулся.

Его плед был намотан на ногу так туго, что казался кожей. Он был до того сырым, что, когда я дотронулась, кровь начала сочиться сквозь ткань. Моя рука в свете очага блестела от крови. Должно быть, он увидел мое лицо, потому что выдохнул:

— Так плохо?

— Мне нужно взглянуть.

Он кивнул. Я наклонилась ниже. Взяла плед и очень осторожно отогнула. Я скатывала его, как слой дерна, — медленно, аккуратно. Открывалась бледная кожа, рыжие волосы. Открывались колени и старые шрамы на них, а закатав плед выше, я увидела кровь. На левой ноге кожа не была бледной. Она поблескивала влагой. Красной и темной влагой, пятнами свернувшейся крови. И когда я приподняла ткань еще немного, передо мной появилась она — рана.

Ужасная. Не широкая, но глубокая, словно лезвие вошло очень прямо, а затем немного повернулось. В этой дыре я разглядела мышцы, прорезанные насквозь, и те нежные части тела, которые мы никогда не должны видеть.

Он вновь спросил:

— Так плохо?

Он сам понимал, насколько все серьезно.

— Ничего хорошего, — ответила я.

Я достала травы. Села около него, словно это не Аласдер Ог Макдоналд, которого я любила, а человек, которого я не знала даже по имени. Я очистила рану с помощью виски. Зажгла свою единственную свечу из овечьего жира, поднесла близко к ноге, чтобы хорошо видеть, и оторвала от юбки еще лоскут ткани. Я прижала прямо к ране примочку из хвоща и буквицы и держала ее так некоторое время. Когда я сделала это, его глаза закрылись. Он снова казался спящим — неподвижный, бледный.