Я закричала.

Караульный скорым шагом подошел ко мне.

— Чего надо? — спросил он.

Он поднял факел, чтобы лучше разглядеть меня за пеленой снега, и двинулся вперед, плотно укутанный и неповоротливый во влажной от снега шубе.

— Прошу вас! Мне нужно срочно увидеть полковника Джона Хилла. Это очень важно! Люди в опасности, я прибежала, чтобы позвать его на помощь.

Я тяжело дышала на холодные прутья решетки. Он смотрел на меня, словно я говорила на незнакомом ему языке или в моих словах не было смысла, и мне показалось, что в его глазах я прочитала «карга» и что он сейчас произнесет «ведьма». Но вдруг я ощутила, что не позволю ему сказать этого, ведь мне так нужен полковник Хилл, поэтому я потребовала вновь:

— Полковник Хилл! Немедленно!

— Полковник сегодня никого не принимает.

Я вздрогнула:

— Никого? Почему? Он обязательно выслушает меня, сэр. Идите к нему и скажите, что у меня послание из Гленко и что он должен услышать его немедленно. Я расскажу ему о чудовищных вещах, поэтому он должен принять меня, должен — я прибежала оттуда ночью сквозь метель, чтобы спасти людей. — Я грустно посмотрела на него. — Прошу вас!

Теперь его взгляд стал другим. Он менялся, пока я говорила: сначала он был полон презрения ко мне, этой груде тряпья в воротах, потом в нем засквозило настоящее беспокойство и волнение, он быстро обшарил взглядом темноту по обе стороны от меня, потом оглянулся на солдат, согревающих ладони дыханием.

— Гленко? — переспросил он.

Вся Шотландия знала это название. Я подумала, может, он решил, что я украду у него кошелек или наставлю на него мушкет. Но я была очень маленькой, и руки мои крепко вцепились в решетку, и, насколько я могла судить, внешне я не представляла опасности.

Я сказала:

— Да. Пожалуйста, скажите ему.

Потом он ушел. Я смотрела, как его огромная шуба растворялась в снегу, когда он проходил мимо вооруженных солдат. А потом все, что мне оставалось, — это переминаться с ноги на ногу и прокручивать в голове речь, с которой я обращусь к полковнику Хиллу, так что я подбирала лучшие слова и трясла руками, чтобы согреть их. Я заметила, что во дворе стоит мужчина в наглухо застегнутой шинели. Он настороженно смотрел на меня. Я взглянула на него в ответ. Его пристальный взгляд уже не волновал меня, я была твердо убеждена, что полковник Хилл примет меня — одинокую молодую женщину, которая добралась до него ночью, в такую омерзительную погоду. Полковник Хилл был добрым — клан был в этом уверен. Макдоналды сказали, что он понимал их и всегда держал слово.

На душе было спокойно. Но из-за белой пелены вновь показался факел и нахмуренные брови караульного, он грубо рявкнул на меня:

— Убирайся! Как я говорил, полковник никого не принимает сегодня вечером.

— Никого?

Это было чудовищно. Я стояла с открытым ртом, парализованная ужасом. Еще отчаяннее вцепившись в решетку, я сказала:

— Но он должен! Вот-вот случится ужасное! Разве он не друг кланов?

Но караульный сплюнул в снег, посмотрел сердито, и я услышала, как он грязно выругался, прежде чем вновь исчезнуть в окутавшей его метели. Я не сдалась и не ушла. Я трясла решетку и кричала:

— Вернитесь! Вы должны впустить меня!

И когда я поняла, что хмурый человек не вернется, как бы я ни вопила и ни просила, я решила кричать так громко, чтобы мои крики достигли ушей самого полковника, где бы он ни находился. Я понимала, что Инверлохи — могучий гарнизон, огромный, но он все же не был столь основательным, чтобы поглощать любые звуки. В такую ночь полковник, без сомнения, услышал бы меня, сидя за ужином у камина, ведь улицы замело снегом, а единственными людьми здесь были солдаты, которые почти бесшумно сбились в кучу, я улавливала лишь бряцание их пик да стук сапог по мерзлой земле. Так что я прокричала его имя.

— Полковник Джон Хилл! Полковник Хилл из Инверлохи! Я пришла к вам за помощью! Вы выслушаете меня? — надрывалась я сквозь снег. — Я пришла из Гленко!

Я кричала очень долго. Я вопила:

— Полковник Хилл! Полковник Хилл!

Слышал ли он? Я думаю, да. Я думаю, он слышал мои крики — и, может быть, он думал: «Это что, ветер? Или призрак?» Потому что подошел к окну, чтобы посмотреть. Сотрясая решетку, я взглянула вверх на узкое высокое окошко западной башни, которое подмигивало и светило, словно там горел очаг. И когда я вопила: «Полковник Хилл!!!» — я видела, как черная тень заслонила свет, — тень, по очертаниям похожая на мужчину, он стоял там в окне, так что я видела силуэт его парика и форму его носа. Он смотрел вниз, во внутренний двор. На девчонку, которая ждала у ворот, выкрикивая его имя. Я отпустила решетку. Отступила назад. Меня захлестнул ужас, потому что я поняла: он не впустит меня.

«Он знает, — вот что я подумала. — Он знает, что должно случиться».

Это он сделал. И он должен был сделать это. Ведь ему передали приказ короля из рук в руки. Пергаменты подписываются королем и передаются, и вновь подписываются и вновь передаются, и я полагаю, что полковник Хилл обнаружил на своем бюро бумагу, в которой говорилось: «Искоренить ветвь из Гленко», и что он мог сделать? Был ли у него другой выбор? Кроме как поставить свою подпись? Был ли выбор?

Я не виню его. Я виню его не больше, чем палача, набросившего веревку на шею Коры, того, кто шепнул ей: «Прости». Я виню его не больше, чем можно винить дождь или ненастные дни, когда вода смывает гнезда вместе с птенцами, потому что дождь делают облака. Это не вина дождевых капель.

Так что полковник Хилл смотрел вниз. Он увидел меня, одетую в лохмотья. Он увидел снег, становящийся все гуще и, возможно, подумал: «Уже слишком поздно». Или: «Спаси, Господи, их души». Или: «Помилуй мя, Господи», потому что, говорят, он верующий человек с добрым сердцем, его очертания в окне казались силуэтом печального и старого мужчины.

Я кивнула.

Потом я подумала: «Бежать», повернулась и побежала назад сквозь снег.

Вперед, вперед. Я мчалась обратно мимо деревьев и скал, которые уже запомнили меня, я замечала следы своих ног на снегу и сожалела, потому что разве был какой-то прок оттого, что я бежала на север? Я видела их и говорила своему призраку: «Поверни назад, поверни назад. Не теряй времени».