Шрифт:
— Нет — все. Уводи всех.
— Женщин? И детей?
— Да. Бегите. Доберитесь до Аппина. Я не думаю, что хоть одна живая душа в безопасности этой ночью.
Он отступил назад. Посмотрел на землю и издал такой звук, словно устал от всего на свете, от меня — словно не доверял мне вовсе, в конце концов. Он развернулся. Положил руку на затылок, а я мысленно просила: «Прошу, послушай…»
— Да. Да. Ты говоришь о том, что тебе говорит сердце? Я ощущал беду с тех пор, как они пришли сюда, — вот тут. — И он показал на свою грудь. — Они улыбались и пели, а мы кормили их, и все-таки… Я найду брата и скажу ему. Я пойду к Инверригэну и послушаю через дверь.
— Не теряй времени. Уводи столько, сколько сможешь.
— Да.
Он пристально смотрел на меня, будто впервые увидел и мы никогда не встречались раньше. Его глаза сверкали.
— Я должна идти.
Он сделал шаг вперед:
— Что? Куда?
— В Инверлохи, — сказала я ему. — Я побегу туда. Ты говоришь, что полковник Хилл хороший человек и друг кланов, так что я расскажу ему. Я расскажу ему, что в Гленко убивают людей, и он вернется со мной, приведет людей и лошадей — я должна идти.
Я хотела сказать ему: «Спаси свою жизнь. Не вздумай погибнуть». Я хотела говорить о своих чувствах, они были огромны и не умещались в слова. Но я ничего не произнесла.
Зато он сказал. Окликнул меня, когда я двинулась на север. Он проговорил:
— Мы еще увидимся, Корраг.
И я поверила — так же, как он поверил моим словам. Поверила, как будто у него тоже был дар предвиденья.
Я коротко улыбнулась.
А потом побежала.
Я бежала. Бежала.
Возьмите мою руку. Я бегу. Сижу в клетке, в кандалах, но я бегу. Я бегу на север к Инверлохи. Я бегу, чтобы спасти их жизнь.
Завтра я расскажу вам о резне в Гленко. О мертвых и живых. О нем. Обо мне.
Возьмите мою руку. Я бегу. Всю свою жизнь я бежала.
Джейн, любовь моя, прости меня за прошлое послание. В нем чувствовался виски, как и у меня в крови. Сейчас его нет.
Уже сильно за полночь. Я стоял в темноте, окруженный плеском капающей и бурлящей воды, глядя на то место, на котором она умрет. Я видел столб и много веревок. Они приготовили больше веревок, чем понадобится, ведь она такая крошечная.
Она говорит о даре предвиденья. Глядя на меня глазами глубокого серого цвета, она рассказывает писклявым голосом о том, что известно ей о своем теле, — о желудке, о костях. Я слушаю. Когда-то я бы отвернулся, зашипел, принялся молиться. Но сегодня ночью я внимал тому, что она знает, что любит и во что верит.
Во что верю я? В Бога. В Его доброту. Я верю, что, если Он есть в жизни человека, она становится богаче, и светлее, и целеустремленнее. Я всегда верил в это. Но теперь я, кроме того, понимаю, что и другие могут думать так же — о своих богах, своих религиях. Она мечтает, возможно, о том дне, когда все люди познают искусство траволечения. Или, скорее всего, она очень твердо верит, что в этом мире больше света, чем тьмы, больше добра, чем зла, больше красоты, чем может изничтожить любая жестокость, и, быть может, она страстно желает, чтобы другие тоже увидели это, а не пытались изменить существующий порядок вещей. Я признаю, она помогла мне познать красоту. Я раньше видел ее только в благочестии и в тебе. Но красива гора. Прекрасно ночное озеро.
И мы тоже. Красота есть в нас самих. Это ее мысли, Джейн, но я разделяю их.
Я пошел в кузницу. Устроился в тепле, глядя, как работает хозяин. Я разглядывал его инструменты, лежащие каждый на своем месте, и гадал, верит ли он в голос сердца и голос души, потому что он не стал задавать мне вопросов. Он не просил меня уйти и не интересовался, почему я здесь. Возможно, он и так знал или ему это было ни к чему.
Я читал и читал. «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (Первое соборное послание святого апостола Иоанна Богослова 4: 8).
Я люблю тебя, Джейн. Что бы ни случилось теперь, знай, что я люблю тебя, что ты — величайшее из благословений, дарованных мне в жизни.
ЧарльзГлава 4
I
Эта трава посвящена Венере, и говорят, если мужчина и женщина поедят вместе ее листья, между ними вспыхнет любовь.
О барвинкеСэр. Мистер Лесли. Тот, кого она видела, пришел.
Пожалуйста, не оставайтесь сегодня на табурете. Присядьте со мной. Опуститесь на пол, укройте мои руки и кандалы ладонями. Сейчас прозвучат страшные слова. То, о чем я буду говорить, настолько безнравственно, что я боюсь начинать рассказ. Ни звука об этом не вырвалось у меня до сегодняшнего дня. Я хранила все в себе.
Вы такой теплый. Видите?
Однажды вы были так оскорблены моей нечистотой и моими ведьмиными глазами, что не решились сесть. Вы посмотрели на этот табурет, словно он был спасением. Помните? А теперь вы сидите на соломе у решетки.
«Все мы меняемся, — сказала я Аласдеру. — Но не наша душа».
Не наши сердца.
Я никогда не бежала быстрее, чем в ту ночь. Бежала по сугробам, которые были мне по плечо. Словно паучиха, я состояла лишь из проворных конечностей. И когда я вспугнула олениху, прятавшуюся у скал, она бежала бок о бок со мной, пока не устала. Я бежала быстрее, чем она, под падающим снегом.
Вначале ветра не было. Когда я достигла парома у Баллачулиша и паромщик перевез меня, снег повалил гуще и сильнее. Он падал на мои волосы, на нос и руки, а озеро было темного, железного цвета. Я сказала паромщику: «Когда высадишь меня на другой стороне, ты должен бежать, спасать свою жизнь. Ты слышишь меня?»
Он смотрел во все глаза. У него было доброе лицо.
Я ринулась вперед. Я вскарабкалась на берег и помчалась на север, и я бежала так быстро, что вдыхала снег вместе с воздухом и он набивался мне в рот и в легкие. Я думала о своей кобыле. О том, как быстро она могла бы донести меня. Какой белой она была бы под этой метелью.
Но мне пришлось бежать самой. Я неслась прочь от воды, минуя холмы. Я пересекала поля, скользила по льду, я бежала и бежала, не зная дороги в Инверлохи, — то есть это моя голова не знала, меня вело сердце, дар предвиденья говорил «на север», и «туда», и «поверни налево у этого сугроба». И после долгих часов стремительной гонки под белой пеленой я оказалась между заснеженными деревьями и увидела перед собой крепость. Это было прекрасное зрелище. Лучшее зрелище в моей жизни, наполнившее сердце надеждой, и я пошла медленнее. В голове билось: «Я здесь, я добралась. Теперь все будет хорошо». Крепость была очень темной. У ворот воткнуты факелы, а свет узких, длинных окон согрел меня одним своим видом. Когда я добралась до ворот, мне показалось, что я слышу, как шипят горящие поленья, ощущаю запах готовящегося мяса, и я подумала: «Теперь ты можешь успокоиться и быть довольной», ведь я здесь, в Инверлохи, чей комендант обещал защищать людей из Гленко. «Ты молодец, Корраг». Во дворе гарнизона разместилось множество солдат с пиками и мушкетами, и я ухватилась за решетку ворот, прижавшись к ней лбом.