— Восемнадцатого декабря тысяча девятьсот тринадцатого года.

— Время?

— В двенадцать пятнадцать пополудни.

— Звездные карты! — завопил Таммуз. — Генетлиация вернее всего.

Бро чуть не задохнулся в облаках пыли, поднявшихся, когда человечки торопливо копались на стеллажах и вытаскивали огромные пергаментные свитки, похожие на рулоны светомаскировочных штор. На этот раз им потребовалось пятнадцать минут, чтобы получить результат, каковой они тщательно изучили и столь же тщательно изорвали в клочки.

— Как-то очень уж это странно, — констатировал Риммон.

— Ну почему они все рождаются под знаком Дельфина? — с возмущением вопросил Дагон.

— А может, он и есть дельфин. Это бы сразу все объяснило.

— Не мешало бы отвести его в лабораторию на проверку. Если мы прошляпим с этим экземпляром, онможет прийти в дурное расположение духа.

Они перегнулись через стол и дружно поманили пальцами; Бро фыркнул, но подчинился. Он обогнул стол и оказался перед маленькой дверкой, окаймленной по сторонам книжными стеллажами. Четыре карапузистых центральных администратора попрыгали на пол и сопроводили его в дверь. Бро пришлось согнуться чуть ли не пополам — и сами они, и дверь едва доходили ему до пояса.

Адская лаборатория оказалась круглым помещением с низким потолком, кафельным полом и кафельными же стенами, сплошь забитым шкафами, шкафчиками и стеллажами, с заросшими пылью стеклянными сосудами, истрепанными книгами, всякими алхимическими приспособлениями, костями и бутылками, ни одна из которых не имела этикетки. На самой середине лежал большой плоский жернов; его осевая дырка заметно обгорела, однако никакой дымовой трубы над ним не было.

Велиал покопался в углу, отбросил в сторону несколько драных зонтиков, тавро для клеймения скота и раздобыл наконец охапку тонких сухих палочек.

— Для жертвенного огня, — объяснил он, сделал шаг в направлении жернова и тут же обо что-то споткнулся.

Палочки со стуком посыпались на пол, Бро нагнулся и стал их собирать.

— Палкотатство! — взвизгнул Риммон. — Пересортица!

Выхватив из какого-то ящика большую блестящую ящерицу, он начал писать на ее спине куском древесного угля, отмечая порядок, в котором Бро поднимал дрова д ля жертвенного огня.

— Где тут восток? — спросил Риммон, следуя на четвереньках за ящерицей, у которой, видимо, нашлись какие-то свои дела.

Таммуз указал пальцем вниз. Риммон поблагодарил его скупым кивком и принялся вести на спине ящерицы какие-то сложные расчеты. Постепенно рука его стала двигаться все медленней и медленней. К тому времени, как Бро свалил все дрова на жертвенник, Риммон уже удерживал ящерицу за хвост, недоуменно разглядывая свои записи. В конце концов он бросил это занятие и сунул ящерицу под наваленные дрова, дрова тут же вспыхнули.

— Саламандра, — объяснил Риммон. — Здорово, правда?

— Пиромантия, — воодушевился Дагон. Он бегал вокруг огня, чуть не обжигая нос, и заунывно пел: — Алеф, бет, гимел, далет, хе, вав, заин, хет…

Песня звучала все тише и тише.

Велиал тревожно заерзал и вполголоса пробормотал Таммузу:

— В прошлый раз он уснул за этим занятием.

— Это на иврите, — сказал Таммуз, надо думать, для просвещения Бро.

Песня затихла совсем, веки Дагона блаженно сомкнулись, и он повалился лицом в огонь.

— Ну вот, — пожал плечами Велиал, — опять то же самое.

Они вытащили Дагона из огня и стали хлестать его по лицу, чтобы потушить вспыхнувшую бороду. Таммуз принюхался к вони паленых волос, затем указал на поднимавшийся кверху дымок и радостно возгласил:

— Капномантия! Она не может не получиться. И мы наконец-то доищемся, что оно все-таки такое.

Они взялись за руки и стали ходить хороводом вокруг жертвенника, раздувая облачко дыма. В конце концов оно полностью исчезло.

— Не получилось, — чуть не заплакал Таммуз. — А все потому, что оно не принимало никакого участия.

— Ну конечно! — Они злобно уставились на Бро. — Это все из-за тебя, вероломное оно.

— Да ничего подобного, — отмахнулся Бро. — Мне нечего скрывать. Понятно, я ни на грош не верю всему этому вашему цирку, но это, по сути, и неважно. Я ничуть не ограничен во времени.

— Неважно? И чему же это ты не веришь?

— Да ничто не заставит меня поверить, что такие вот гороховые шуты имеют хоть какое-то отношение к истине, а тем более — к его величеству отцу Сатане.