И в это время в кабинет вошла улыбающаяся и крайне напряженная Роза.

— Кто тут у нас Гитлер? — осведомилась она и первым делом посмотрела на самого Мишу и на Громовского. — Ясно, оба.

— Да нет, Роза Александровна, — ответил Миша и даже встал. — Просто Анна Леонидовна учит нас аргументировать свои убеждения, как это делал Гитлер.

— Хай Гитлер, Овечкин! Присядь-ка пока! — махнула на него рукой с большим узорчатым лиловым браслетом Роза. — Так что у вас случилось?

Я молча подошла к Розе и показала ей продолжающийся порноролик. Звук я выключила, чтобы не смущать девочек, — и чтоб саму не стошнило. А там как раз веселье пошло в полном разгаре.

— Ого! — сказала Роза и взглянула на Громовского. — А дома в туалете это нельзя смотреть?

— У него там видеокамера. Предки поставили, — ухмыльнулся Миша.

— Заткнись! — заорал Громовский. — Роза Александровна, это не то, что вы подумали!

— Да я вообще ничего не подумала, — пожала плечами Роза. — В отличие от тебя я на такие темы не думаю. У меня пубертатный период давно прошел. Это к тебе пришел пубертат пять лет назад и завладел тобой целиком. Так, ладно. Это мы конфисковываем… — Она потыкала пальцем в планшет с разных сторон. — Ага, выключили эту гадость. — Положив планшет под мышку, Роза поманила пальцем Громовского: — Давай за мной, орел. Будешь писать объяснительную. Я пойду, — посмотрела она на меня, — а то у меня пятиклассники. Побегут сейчас по головам друг у друга.

— Спасибо, Роза… Александровна! — искренне сказала я.

— Обращайтесь, товарищ Данилевич! — засмеялась Нецербер. — Давай-давай, дружок, топай активно. А то как порнушку смотреть, у тебя конечности мобилизованы, а как объясняться потом, так всё атрофировалось в один момент.

Побагровевший, потный Громовский, бурча что-то нечленораздельное, отправился за Розой, метнув на меня полный ненависти взгляд.

— Надо проветрить, — сказала я.

— Навоняли? — осведомился Миша Сергеев. — В смысле — мы вам, не подумайте ничего другого.

— Да нет, просто весь кабинет наполнен энергией ненависти.

— Вы верите в такие вещи? — плохо улыбнулся Миша.

— Я читаю журналы по физике, — ответила я.

— Принесете ознакомиться?

— Пожалуйста, — пожала я плечами. — Можешь в электронном виде найти. Я тебе скажу, как найти.

— Да нет, мне интересно, что вы читаете… То, что вы пишете, мы уже знаем. Вместе с вами поплакали о судьбе бедной девушки, у которой все умерли. Ужасно жалко. Это вы?

Я улыбнулась:

— Миша, это не я. Это героиня романа. А тебя очень много сегодня, правда.

— Я вообще личность без границ, — тут же парировал мальчик.

— Ну хорошо, личность без границ. А ты можешь хотя бы попробовать написать то же самое, что ты написал, но от себя, с личным отношением? Я возвращаюсь к эссе. Всех касается. Давайте так. Я узнаю про формальные требования, которые предъявляются к вашим работам, кто и почему вас так научил и что от вас будет требоваться на экзаменах. А вы тем не менее прочитаете «Войну и мир» — те, кто не читал Толстого, — и напишете от себя, неформально. А я затем сравню два ваших произведения и подумаю, какую оценку поставить.

— Вы хотите, чтобы мы не подавали на вас жалобу директору? — улыбаясь, спросил Миша.

Я посмотрела на мальчика. Мучительно некрасивое лицо с темноватой, нечистой кожей. Выдвинутый упрямый подбородок, зубы с неправильным прикусом. Тщательно взбитые жидковатые волосы неопределенного цвета — темно-пегие. Чуть навыкате глаза. Худой, сутуловатый, старается стоять уверенно, широко расставляет ноги.

— Я хочу, чтобы вы были людьми, — ответила я ему.

Громовского увели, комментировать и ржать было некому. Миша лишь пожал плечами и ответил:

— Пустые фразы.

— Это тезис. Нужно привести два аргумента?

— Мне от вас ничего не нужно, кроме объективности и вашего соответствия своему месту, а именно месту моего учителя литературы, — ответил Миша.

— Ты умен и зол, — ответила я ему. — Иногда это бывает неотразимое сочетание. Но ты пока слишком зол.

Миша лишь картинно развел руками. Не нашел, что сказать.

Да и что тут скажешь. Я смотрела на детей. И не детей. Нет, конечно, какие они дети. Большинству уже исполнилось восемнадцать. Может, все-таки неверно, что они учатся сейчас одиннадцать лет? Столько лишнего всего проходят! Начиная с шестого-седьмого класса… В таких подробностях — ненужных, формальных — биологию, так глубоко алгебру, геометрию, так плохо при этом — родную словесность, историю… Как будто лепили ком из тяжелого влажного снега. Катали в разные стороны, кто больше накатал — с той стороны, на ту сторону и перекос. При этом налипла жухлая трава, земля, мусор… Кривой, страшный, несдвигаемый ком. Наше образование. Я, наверно, в сердцах преувеличиваю. А может, и нет.

Мои тяжелые мысли вовремя остановил звонок. Я поймала на себе разочарованный взгляд Коли, укоряющий — Сашин, грустный — Оли Улис и еще нескольких девочек. Миша вышел из класса, напевая и насвистывая.

— Миш, — окликнула я его, — знаешь, еще про кого вспомни, когда будешь писать жалобу? Про Муссолини. В том ряду не хватало Муссолини.

— Ага! — легко махнул мне рукой Миша. — Справлюсь как-нибудь! Всего хорошего!

— И тебе не болеть, — сказала я уже вслед мальчику и почувствовала, что больше всего мне сейчас хотелось бы сесть за стол, разреветься, рассказать Андрюшке, как все плохо и несправедливо. Но это было бы неверно. Во-первых, у меня еще оставалось несколько уроков, во-вторых, никому меня не жалко. И не должно быть жалко. Прежде всего мне самой.