Дети сгрудились по двое, по трое, Слава Салов стоял в сторонке, прислонившись к дереву, в наушниках. Вряд ли он слушал Чайковского. Да и пусть. Я не стану повторять ошибки коллег, гнать свой караван со скоростью последнего верблюда. Нет у того верблюда сил или желания — пусть плетется в конце. Идет же, не падает. Жестоко? А не жестоко заставлять одаренных и просто старательных детей каждый день принимать участие в постановках, которые со всей своей нерастраченной на учебу энергией разыгрывают те, кто не хочет или не может учиться? Максимум внимания — тому, кто встревает со своей темой на уроке, кто играет, кто на уроке переписывается с товарищами, сидящими в соседних классах. Почему? Я обязана научить всех, всех увлечь?

Мне иногда кажется, что по какому-то негласному закону я обязана научить именно тех, кто учиться не хочет. А кто хочет — и так научатся, походя. Соберут крошки со столов тех, кто в школе веселится. Услышат, когда я говорю Славе Салову, всё ползущему и ползущему по парте своим большим телом, Сене Будковскому и таким же героям из других классов. Я лучше, для поддержания рейтинга школы, в самый последний момент исправлю им тройки на четверки в конце четверти. Да, не очень справедливо по отношению к тем, кто эти четверки честно зарабатывал. Но стараться, тянуть на четверки Салова, Будковского, Шимяко, Громовского, похожих друг на друга «Лолит» я не буду. Возможно, это синдром неопытного водителя, сидящего за рулем второй месяц. «Да я вас сейчас всех обгоню!» Так и я, наверно. Второй месяц в школе, полна революционных идей, уверенности, что я смогу то, что не смогли другие.

— Ой, прикольный музончик… — Неля покачивалась в такт музыке, хотя там внятного ритма, разумеется, не было.

— Ан-Леонидна! — заорал Будковский. — А я не понял, мне, чё, считать все слова? Кто чё сказал?

— Считай, Сеня, — кивнула я. — Ты сам только что два раза «чё» сказал.

— Я? — удивился Будковский. — Ладно, не буду! Я Нельку запишу, да?

Я подумала, что попозже проанализирую такое неожиданное рвение Будковского. Просила-то я его, кстати, о другом — о составлении «словаря» запрещенных в нашем классе слов. Ладно, сейчас просто соглашусь.

— Кто что услышал? О чем музыка? — спросила я, пытаясь сосчитать стоящих передо мной детей. Что-то маловато. Было с утра, когда садились в автобус, двадцать три плюс мои архаровцы. Минус четверо греются в музее… А передо мной сейчас — три, еще три, четыре, это девять, нет десять… А мои-то где малыши? Что-то их не слышно…

Где-то рядом, мне показалось, за деревьями, раздался громкий лай собаки.

— Не-е-е-ет! А-а-а-а… — закричал ребенок.

«Никитос!» — стукнуло меня подсознание, когда я еще не успела разобрать, мой ли это ребенок.

— А-а-а-а-а-а! — тут же завторила Настька. — Ма-а-ма-а-а…

Я ведь их голоса не спутаю ни с кем. Кричали они громко и испуганно. И страшно лаяла собака. Или собаки. Но ни детей, ни собак я не видела.

— Что? Что там? — бросилась я туда, откуда доносился лай.

За деревьями никого не было. Просто в тишине хорошо разносились звуки. Заснеженная территория усадьбы с огромными деревьями просматривалась не вся, но звуки явно раздавались с другой стороны — со стороны улицы. Собака продолжала лаять, дети — кричать. Настя уже просто визжала.

— Настя! Никитос! — кричала я на бегу.

Я услышала за своей спиной топот — кто-то из семиклассников бросился за мной.

Я выбежала за ограду. Довольно далеко от входа в усадьбу огромный рыжий пес трепал Никитоса, который, отбиваясь руками и ногами, уже лежал на большом сугробе. Рядом металась Настька, пытаясь подойти к псине с разных сторон. Поблизости стояли четыре или пять собак, не приближаясь, но громко и угрожающе лая на детей.

— Я здесь! Настя! Я… — прокричала я, оглядываясь. Ни одной палки. Надо отломать ветку. Позвать шофера. Нет, на это нет времени. У шофера может быть металлический прут. Но где же автобус? Он отъехал. Вот там жилые дома, кто-то, может быть, выйдет. Никого на улице. Пол-одиннадцатого утра. Где же люди? Мысли путались в голове. Я никак не могла добежать до детей. Упала, встала, побежала снова. Мне показалось, что Никитос уже перестал кричать.

— Господи! Никито-ос! Я сейчас, сейчас! Я…

Я подхватила какой-то прутик, лежащий на земле, хилый, но теперь хоть что-то было в руках.

— А-а-а-а! — Вдруг услышала я чей-то крик. И меня обогнал мальчик, я даже не сразу поняла, кто это. — А-а-а-а! — кричал он и мчался на собак.

В руках у него была палка и что-то еще. Подбежав, он изо всех сил бросил большой камень. Мне показалось, что в Никитоса.

— Ты что делаешь? Ты что? — закричала я, снова упала — скользкая, ни разу за зиму не убиравшаяся от снега дорога не давала бежать. — Ты…

Но мальчик огромным камнем попал в собаку, та заскулила, отскочила, зарычала, обернулась на него. Мальчик поднял другой камень, швырнул его еще раз и изо всей силы стал махать палкой, так же крича «А-а-а-а», попал собаке по носу. Она окрысилась, залаяла, но попятилась. Ее товарки, приблизившиеся было уже к детям, тоже стали кучкой отступать, продолжая рычать и лаять.

— Никитос! — бросилась я к сыну. Мне показалось, что его лицо в крови. Нет, просто в грязи. Куртка была порвана, вкупе с разорванными утром штанами Никитос казался весь в лохмотьях. Шапка валялась в стороне, голова была в снегу.