Игроки то и дело прикладывались к рюмке, голоса у всех, кроме Папаши, Джо и Ральфа, звучали все громче, все более настойчиво, возбужденно, страсти разгорались, и каждый рвался поставить на карту последнюю рубашку.

Села за покер и Элверна, но было незаметно, чтобы она относилась к игре с должным уважением. Нарушая торжественный ритуал розыгрышей, она громко распевала, щипала Джо, выплеснула на Пита Реншу стакан воды, затеяла спор с Кудрявым — поцелует ли она его сегодня на прощание, — у Джо во время этого спора приподнялись брови; по-видимому, что-то ему не понравилось.

Кончилось тем, что ей было единодушно предложено «выметаться отсюда и приготовить нам чего-нибудь пожевать на скорую руку».

— Я помогу, Элверна, — поспешно вызвался Ральф.

— Изобрази нам яичницу с грудинкой, Элви, — попросил Пит.

— Эти трапперы ничегошеньки не смыслят в еде, — доверительно сообщила Ральфу Элверна, стоя у плиты. — Заладят одно и то же: «Яичницу с грудинкой!» Ну, я им покажу!

И действительно показала. Из яиц и консервированных помидоров она сотворила блюдо, к которому не смог бы придраться даже повар-француз. Сливая из банки томатный сок, пока Элверна сбивала яйца, Ральф, не боясь, что его услышат картежники, скрытые завесой ворчливо-азартных восклицаний, негромко спросил:

— Вам Кудрявый нравится, правда?

— Еще бы! Спрашиваете! Парень — блеск!

Ральф чуть было не спросил, как дурак: «А кто больше — он или я?» — но, даже теряя последние остатки рассудка, сообразил, что этот вопрос прозвучит, мягко выражаясь, по-детски. Он молча, хмуро продолжал выжимать сок из помидоров, и разговор поддержала сама Элверна:

— Ральф!

— Да?

— Какой же вы ребенок!

— Почему?

— То есть в смысле книжек, законов и всего такого вы, наверное, ужасно умный — и, надо прямо сказать, что та фифа, которая вас учила танцевать, безусловно, знала свое дело; только вы совсем, ну совершенно не умеете разговаривать с женщинами.

— Вот как?

— Представьте! Вы до того застенчивый, прямо смешно! Если в Нью-Йорке все такие, у вас там, наверное, веселье не хуже, чем в морге воскресным утром! Но — мамочки! — воображаю, что будет, если вы когда-нибудь очнетесь! Налетел, уволок от Кудрявого — что твой мистер Ланселот [28] — или как там его, этого парня, который прискакал с Запада на коне? Мы еще про него в школе читали… Да, прямо как старик Ланселот. Спорю — если вы когда-нибудь сумеете выкроить минут десять на то, чтобы влюбиться, из вас получится вулканчик дай боже!

Она стрельнула в него глазами из-под блестящих ресниц; он вздохнул, улыбнулся вместе с нею, и ничего ему не было надо, только стоять в бревенчатой хижине у кухонной раковины рядом с девчонкой из парикмахерской — женой его лучшего друга.

— Нет, а все-таки, — несмело продолжал он, пока она разливала кофе, — вы очень неравнодушны к Кудрявому.

— К нему-то? Да вы в уме? Он ужасно забавный, но ведь он просто глупый теленок.

У Ральфа почему-то отлегло от сердца. Себе самому он объяснил, что проводит эти глубокие психологические изыскания ради Джо.

Омлет с помидорами исчез в утробах поглощенных покером героев, не вызвав ни хвалы, ни нареканий; запили его виски с водой.

Даже когда виски потягивают степенно и не спеша, а всеми помыслами владеет покер, хмель рано или поздно берет свое. Незаметно летела тихая сказочная ночь, не хрипел больше заезженный патефон, но тишина была богата событиями. Открыв трех королей и две десятки против четырех троек, Бирмайер встал из-за стола, продержался до ближайшей спальни и снова впал в бесчувствие. Пит Реншу скрылся из глаз и не подавал признаков жизни до утра: выяснилось, что он завалился спать на полу крытой веранды. Места дезертиров на поле боя заняли Ральф и Элверна, но вскоре оба стали клевать носом и, пошатываясь, выползли на веранду подышать свежим воздухом.

Когда они в начале двенадцатого уходили от Эда Тюдора, вокруг стояла белесая мгла. Сейчас ночь уже от колдовала свое, и Ральф сквозь пелену сонливости разглядел, что брезжит рассвет нового дня — серый и таинственный.

Элверна задремала, присев на его койку. Он уложил ее головой на подушку, заботливо укрыл одеялом, а сам растянулся на полу между койкой и безжизненным, точно куль, Питом Реншу. Некоторое время до него еще смутно доходило, что в доме горит свет, раздаются глухие голоса; вот кто-то гаркнул: «Повышаю на доллар!» А потом все куда-то провалилось: и утренняя заря, и Элверна, спящая сном младенца рядом с ним, и покер, и злоумышленники-индейцы, и шелест свинцового озера.

Разбудил его леденящий душу вой, заунывный, точно стон грешника в аду.

Он сел. Только что ему снился Э. Вэссон Вудбери; Вудбери, заляпанный грязью, с лицом, исцарапанным в кровь колючками, искусанным мошкой, Вудбери, который сбился с пути и, едва передвигая ноги от голода, бредет по болоту.

Откуда доносился вой, Ральф сообразил сразу, как пришел в себя: на лето ездовых собак свозили на остров Синий Нос — подальше от продовольственных складов, и они, одна за другой, встречали холодную зарю тоскливым воем. Но образ Вудбери не отступал: образ покинутого, растерянного и теперь уже молчаливого Вудбери, изнывающего в одиночестве вместо того, чтобы наслаждаться отдыхом.