Воздух становился все удушливей. Сквозь табачную мглу доносилось шарканье ног, нескончаемое зуденье скрипки и в такт ему — постукивание ноги скрипача. И, перекрывая нестройный гул, звенела единственная чистая нота — смех Элверны.

«Бедная девочка… Для нее это и вправду радость. Она вносит в это грубое скопище дух молодости, простодушного веселья», — умилялся Ральф, и сердце его раскрылось, и он почувствовал вдруг, что свободен — свободен от мистера Прескотта с его привычкой вечно обдумывать, анализировать, взвешивать, свободен от тревоги за Джо Истера.

Кудрявый с Элверной протискивались мимо него к выходу.

— Накурено — сил нет; схожу вздохну свежим воздухом, — проронила она, и тут же вновь повернулась навстречу нагловатым глазам Кудрявого.

Ральф видел, как они стоят под елью, там, где кончается полоса света от двери. Кудрявый держал ее за руку и поддразнивал, притворяясь, будто гадает по ладони, а она, приплясывая от удовольствия, старалась — кажется, не очень — выдернуть у него руку. Внезапно в приливе жгучей ревности Ральф почувствовал, что ненавидит Кудрявого. Рядом с Джо Элверна была существо неприкосновенное, рядом с Кудрявым Эвансом — женщина, за которую надо драться. Стряхнув с себя докучное бремя самоанализа, Ральф целиком отдался чувству. И никогда еще не владело им чувство столь глубокое и нежное и, разумеется, далекое от низменных стремлений, как то, которое он питал сейчас к Элверне.

Жалость (как немного ей нужно, бедняжке!); восхищение (не унывает, молодец!); озабоченность (какая все-таки сумасбродка!); тоска по отрадному прикосновению ее мягких и тонких рук.

Он одинокий человек!

Все это чувствовал Ральф Прескотт, не пытаясь облечь свои чувства в слова. Он одинок, и она нужна ему, а Кудрявый Эванс — беспутный и ветреный шалопай, от которого ее следует ограждать. Ральф сам не заметил, как протолкался к дверям и вступил в тень под елью, где стояла она.

— Элверна! — резко окликнул он. — Не годится здесь стоять, индейцы смотрят. Пришли танцевать — танцуйте! Я… Пойдем со мной?

— А вы умеете,родненький?

— Умею! И очень даже!

— Между прочим, мистер Ральф Прескотт, есть один прелестный способ со мной потанцевать: взять и пригласить. А вы что же?

— Я и приглашаю.

— Как же гак, слушай… — запротестовал Кудрявый.

— Катись ты, — не слишком любезно отозвалась она и, схватив Ральфа под руку, увлекла его сквозь толпу зевак в душную хижину, выпорхнула на дощатый пол.

— Сейчас проверим насчет «и очень даже»! — фыркнула она.

Но глаза ее смотрели ласково.

Что ж, она проверила и убедилась. Среди этого разношерстного сборища Ральф, несомненно, был единственный умелый танцор. Только до сих пор он всегда танцевал бесстрастно, хоть и безукоризненно, не ради удовольствия, а лишь затем, что так принято. Но сейчас с ним танцевала она, легко, самозабвенно, и его заученным движениям передалось ее живое тепло. Исчезла смрадная комната, исчезло скачущее та-та, та-га, та – танеугомонной скрипки, стук ноги скрипача, и Ральф витал в облаках, упиваясь ощущением ее близости.

— Класс, ничего не скажешь, — оценила Элверна. — Где ж вы раньше были?

Ральф не дрогнул.

— Боялся! Да черт побери, Элверна…

— Смотрите! Он, оказывается, не такой уж каменный!

— Если б не Джо, я потерял бы голову еще раньше.

— Фу, как не стыдно! Что за гадкие мысли! Как будто если мы разок станцуем, от этого будет плохо бедному старому Джо! Я считаю, вы должны извиниться!

— Вовсе вы этого не считаете!

Кажется, ее взор не стал менее ласков после этой резкой фразы. Она вздохнула.

— А вон Кудрявый дожидается своей очереди. — В этом гаме Ральфу приходилось читать ее слова по движению ее ребячески пухлых губ.

— Ну и черт с ним! — буркнул он, по-видимому, не причинив ей этим особых страданий.

Итак, Ральф, забыв о себе, обрел Элверну, а вечеринка тем временем обрела себя и забыла о скованности. В комнате негде было повернуться от танцующих индейских пар; танцоры старательно пятились назад, то и дело налетали друг на друга, сталкивались, и все это сопровождалось радостным гоготом. Кудрявый, поглядев с обиженным видом, как танцуют Ральф и Элверна, теперь увлеченно кружил по комнате самую тоненькую из юных скво, а Папаша Бак, пыхтя от натуги, пытался сдвинуть с места охающую и сияющую бабушку Лоренса Джекфиша.

Скрипач пиликал все исступленнее, все яростнее отбивал такт ногой. Зеваки за дверью хижины восхищенно гикали. Джордж Иган, который умел говорить на кри и находил себе утеху в изгнании, пытаясь во всем уподобиться индейцам, толкался среди них, давая каждому приложиться к своей фляге, и вскоре молодые индейцы под вопли и хохот пустились в пляс друг с другом прямо перед хижиной.

А Ральф все скользил с Элверной среди скачущей толпы, не замечая никого, кроме своей дамы.

Вдруг он разом очнулся. С порога донесся возмущенный голос, хриплый от негодования и шотландского акцента.