– Как его примут в больнице? Сразу ментов вызовут.

– У него с документами в порядке?

– В порядке.

– Пусть скажет: парни молодые налетели. Лысые, в черной униформе. За прошлую неделю было четыре случая, когда били кавказцев. Лысые парни в черной униформе. На улицах жара, а они в черном. Это заметно. И это есть в городских сводках.

– Завгат, поймай такси, отвези Мусу в больницу. Слышал, что сказал капитан?

– Понял, эмир. Парни в черной форме. В черной униформе.

– Мне ключи от машины оставь.

– Я отвезу тебя, куда скажешь, – внезапно для самого себя предложил я. – Все равно уже не усну.

– Хорошо, союзничек. Завгат, поезжай на моей машине.

Алиахмет убрал пистолет в подмышечную кобуру. Легко убрал, привычным движением, не пристраивая, как это делают те, кто такую кобуру носит только изредка.

На улице уже начало светать, и, похоже, не только что. Наш разговор как-то нечаянно затянулся.

Я не выпускал из руки трубку мобильника, словно таким образом мог передать трубке собственное желание услышать долгожданный звонок. Даже завтракал, положив ее на стол рядом с тарелкой. На завтрак мы в две очереди ездили в недалекое кафе. После завтрака сидели и ждали развития событий. Все ждали в напряжении, а я в напряжении, возведенном в квадратную степень, потому что лично для меня не менее важные события происходили дома.

Из больницы никто больше не звонил, и мои мысли метались от состояния здоровья жены к текущим оперативным мероприятиям, снова возвращались к состоянию здоровья жены, и все это вместе сплеталось в невыспавшемся сознании в тягучий и тяжелый ком. И я, реально оценивая свое состояние, снова принимал во благо то, что на первую роль взяли не меня, более опытного, а Сережу Бравлинова. В настоящее время ему проще сосредоточиться на выполнении задачи.

Уже и с подполковником Ставровым дважды разговаривал, уже и Агент 2007 звонил один раз и обещал вскоре позвонить еще, и я передал все события ночи и утра в оперативный штаб, а из больницы звонков все не было. Подождав после завтрака час, в течение которого на часы я смотрел не менее шестидесяти раз, я позвонил сам.

Мне ответила медсестра с незнакомым голосом, торопливая, словно бы опаздывающая куда-то, и словно бы даже удивилась моему вопросу.

– Ольга Рустаева? В реанимационной палате. Все вокруг нее вертятся.

– А что про состояние сказать можно?

– Ничего пока не знаю. Позже звоните.

Вот и весь разговор.

Я, конечно, не дурак и понимаю, что пока сказать нечего, мне ничего не скажут, но хотя бы доброе слово, не впопыхах сказанное, услышать хотелось бы. И неужели нет там ни одной доброй души, которая хотя бы просто иногда позванивала и говорила пару фраз, пусть даже просила бы помолиться, как после звонка ночью. Я бы и еще раз помолился. Впрочем, им всем не до того. А что касается молитвы...

Я вышел на улицу и подозрительно осмотрел стоянку машин. Наши все оставались в помещении, и никто не рвался помешать мне или посмеяться надо мной. И я снова направился к «Волге», в которой была приклеена на панель иконка. Сел на переднее сиденье и посмотрел на окно барака. Отсюда ничего и никого не видно. Но меня скорее всего видно любому, кто к стеклу приблизится. Ну и пусть. Что я, как забитый школьник, всего стесняюсь. Это мое собственное дело, хочу – молюсь, хочу – ругаюсь.

Я перекрестился, и даже сделал это неторопливо, не опасаясь, что кто-то увидит это, а потом снова повторил слова единственной известной мне молитвы. А после молитвы еще долго мысленно высказывал иконке свои просьбы. И словно в ответ на мою молитву в левой руке у меня со слабым потрескиванием завибрировала трубка. Посмотрев на определитель, я убедился, что звонят из больницы.

– Слушаю, капитан Рустаев, – ответил я привычной скороговоркой.

– Вениамин Владимирович, – раздался теперь уже знакомый ночной голос. – Это опять я. Вы меня послушали, вы молились за жену?

– Я и сейчас молюсь, – сказал я негромко и даже еще раз перекрестился, не отрывая от уха трубку мобильника.

– Вот и хорошо, что вы меня послушали, – одно ее слово «хорошо», выделенное интонацией, уже стало для меня лечебным бальзамом, панацеей, и я мог предположить, что и все остальное тоже идет хорошо. – Ваши военные привезли в больницу компьютер, и под окнами автобус с антеннами поставили. Наших врачей профессор из Мюнхена консультировал, какой-то крупный специалист. По прямой связи... Через переводчика говорили, переводчика тоже ваши привезли. У нас никто немецкого хорошо не знает. Наверное, и это помогло, и ваша молитва, конечно. Может быть, даже в первую очередь... Ольге сейчас лучше. Но неизвестно, сколько продлится улучшение. Может произойти повторение кризиса. Вы молитесь почаще... И думайте о ней, ей это поможет... Она знает, что вы о ней думаете.

– Спасибо. Вы не сможете попозже позвонить, сообщить, как там дела?..

– У меня дежурство кончилось. Я уже ухожу. Но вам позвонят еще. Я попрошу. А вы молитесь. Может быть, если что-то узнаю, я сама из дома позвоню. До свидания, господь с вами.

– До свидания, – сказал я.

Не знаю, но эти нехитрые слова простой, судя по всему, женщины были теплее и добрее всех других, что я слышал при разговоре с работниками больницы. Наверное, потому, что они настоятельно требовали от меня надежды. Но мне и требование такое предъявлять не надо было, потому что, кроме надежды, мне ничего не оставалось, поскольку сам я находился в двух тысячах километров от Ольги. Мне осталась только одна возможность – положиться на бога и других людей. Все мы в современном мире обречены надеяться на других. Каждый день, постоянно. Кто-то обеспечивает подачу воды, газа, электричества в наш дом. Кто-то ведет поезд или автобус, в котором мы едем, кто-то управляет самолетом, на котором мы летим. И мы всегда доверяем этим людям, даже не зная их. Иначе нельзя. Сейчас я вынужден доверять врачам...