Встала взволнованная учительница.

— Граждане, что молчите? Мы свое дело сделали, теперь — ваша задача. Хотите — принимайте наш отчет, хотите — не принимайте.

— Возьми сама, да и прими, — послышался чей-то голос.

— Ну хорошо, мы тогда уходим, — двинулась было учительница.

На нее в несколько глоток заорали:

— Да погодь ты! Куда вас несет?.. Видишь, Ефрем велел с духом собраться. Вот накурим до тошноты, тогда и разговор колесом пойдет.

И будто чужие с виду, словно дело не их. А ведь знали — будет буча, ералаш. Только первого направить на дорогу, первого раскачать. За раскачку-то и взялась Дарья.

Сцепив тонкие, словно нарочно очерченные брови, стукнула по столу кулаком.

— Какого дьявола надулись? Аль в гости пришли? Прямо говорите, а в кулак ворчать — никого не испугаешь. За коим бесом ревизионную комиссию выбирали?

Из угла, где за дымом лиц не видать, первый вопрос:

— В «чистую» какая выручка?

Но тут зашевелилась вторая скамья. Молодой горластый мужик сам себе слово дал:

— Это все ни к чему, граждане. А вот почему у нас и полсела еще паев не внесли и не вступили? Кто в этом виноват?

Но его перебил старик сосед. И как только он встал, по залу легкий смешок прокатился.

— Граждане мужики и кои бабы! Я давно в одну точку бью…

— Фисташки, что ль?

— Смеху тут никакого совсем нет. Вы только в голову возьмите: куда «они» девались?

От раскатистого хохота старик стал сердитее.

— Ведь их, граждане мужики, восемь тысяч. Шутка это!

— Шесть-то продали!.. — крикнули ему.

— Знаем, что продали, а две где?

С этого и началось. Больше других орал Ефрем, председатель собрания:

— Стойте, дьяволы… Целые полгода о фисташках свист поднимают, а какой из этого толк?..

Но не слушали Ефрема, кричали ревизионной комиссии:

— Сколько их заприходовано?

— Шесть тысяч.

— Закуплено после сколько?

— Две.

— Где же они, довезли их?

— Довезли.

— Ну, и слава богу.

Со второй скамьи опять старик поднялся.

— Слава, да не богу, да-а.

— Кому же?

— Ткнитесь-ка носом-то в накладные, увидите — кому…

Степка, стоявший все время в сторонке на сцене, метнулся к залу.

— Зря, граждане, про фисташки колгота идет. Уплачено за них, и получены все восемь тысяч сполна.

— Получено — это мы знаем, а вот сколько раз уплачено?

Фомина недоумевающе спрашивала соседа:

— В чем тут дело? Какие фисташки?

— Пистоны к ботинкам. Полкопейки штука.

Кто-то, словно укушенный, взвыл:

— Счетовода позвать!

— Счетово-о-ода!!! — подхватили все.

Как угорелый вбежал счетовод на сцену.

— Вот он — я.

— Скажи-ка по совести…

— Н-ничего не знаю.

— По книгам сам проводил?

— Сам.

— Правильно провел?

— Проведено, как есть.

Но счетоводу не верили, как не верили ревизионной комиссии, приказчику, закупщику и председателю.

— Книги тащи.

Учительница вспыхнула досадой, дядя Ефрем смеялся.

— Граждане! — с обидой крикнула Анна Петровна. — Для чего же вы нас избрали, коли сами хотите проверять!

Успокаивать ее взялся Мирон:

— А вы ничего, Анна Петровна. Раз свое дело выполнили, как давеча заявили, мы теперь — свое… Уж мы-то всем миром найдем ходы…

Тащил счетовод большие книги, пачки расписок, накладные, счета. Мирон первый же бросился к ним.

— Ищи фисташки, граждане!

Толкаясь, лезли к столу. Каждому хотелось заглянуть в книгу, прощупать четко выведенные, строки цифр.

Но вот заорал молодой горластый мужик, тот, что про пай толковал:

— Сто-ой!..

— Что там? — кинулся к нему народ.

— Наше-ол.

— Ври?..

— Как перед иконой.

— Читай всем вслух.