Председатель во весь голос крикнул:

— Сорокина Прасковья, где ты там?!

— Вот она, вот! — начали указывать на нее и просили: — Пашка, иди!

— Не пойду я, — упиралась Прасковья.

— Как ты не пойдешь, раз мы за тебя руки поднимали?

— А кто вам велел?

Быстро мелькнуло в голове:

«Не уйти ли от греха домой? Вот еще приперлась? Стыдобушка одна…»

Бабушка Акулина принялась тормошить:

— Чего не идешь, а? Иди и сядь… Там, чай, послободнее, чем в этой духоте. Ишь мужики накурили.

— А этих куда? — указала на ребятишек.

— С ними прямо и вали. Аль не знали, с кем выбирали?

Дали дорогу, Ваньку понесла на руках, Гришка сзади уцепился, Аксютка вперед убежала.

— Лезь, лезь! — кричали ей, когда подошла к сцене.

Председатель взял Ваньку и передал его в президиум, помог забраться Прасковье, а Гришка с Аксюткой уже уселись на краю сцены и начали ногами болтать.

Уселась Прасковья за стол и глаз на народ поднять не может. А председатель шепчет ей:

— Открывай собрание.

— Как его?

— Так начни: «Считаю женское собрание открытым…» А сама-то встань, слышь?

— Слышу…

Встала, хотела было повторить чужие слова, да как увидела, что все смотрят на нее, покраснела, смутилась и снова села.

— Не умею, — прошептала чуть не со слезой. — Ты сам…

Тогда за дело взялся председатель:

— Товарищи, тише! Товарищи, как у нас президиум избран, то собрание считается открытым. На повестке дня доклад товарища Фоминой об делегатках. От себя я скажу два слова. К нам приехала из города товарищ Фомина. Как только она заявится, говорить начнет. Да вон и сама, кажись, идет.

Шумно поднявшись на сцену, Фомина подошла к Прасковье и спросила:

— Кто у вас председатель?

— Вот, — указала Прасковья на предсельсовета.

А тот усмехнулся:

— Ведь ты, Паша, теперь председатель.

И пояснил делегатке:

— Она — первый раз.

Делегатка похлопала Прасковью по плечу:

— Ничего, привыкнешь. Вот тебе на первый раз — встань и скажи всем: «Слово даю товарищу Фоминой. Прошу тише».

— Я не сумею.

— А как выйдет.

Густо краснея и запинаясь, объявила:

— Говорить сейчас будет Фомина. Чтобы тише!

И нагнулась над столом.

У задней стены плотной стеной стояли мужики и курили. От дыма, казалось, разорвет стены клуба. Среди мужиков Прасковья, когда осмелела, заметила дядю Лукьяна, Сему Кривого, дядю Якова, Егора, Мирона, дедушку Матвея. Все они смотрели на Прасковью. Ведь еще недавно видели ее убитую горем, согнувшуюся, со впалыми глазами, а теперь сидит за столом, и будто взгляд веселый.

Делегатка говорила простые слова:

— Надо женщинам самим себя на дорогу выводить, делегатские собрания устраивать, совету в работе помогать.

… В старое время нам тяжело было, а теперь советская власть ход женщине дала. Изберете делегаток в сельсовет, в кооператив, в комитет взаимопомощи. А зима наступит, грамоте обучаться надо. Вот женщина и не отстанет от мужчины.

Кто-то крикнул:

— А что тому коммунисту бывает, ежели он свою жену бросает?

Делегатка не смутилась, усмехнулась и сама задала вопрос:

— Как бросает? Аль женщина тряпка грязная, аль одежда поношенная? Плохая та женщина, ежели она так себя посчитает. Сошелся муж с другой — и шут с ним. А дети есть, на них по суду деньги можно вытребовать…

После выборов Прасковья спектакля дожидаться не стала, а ушла с ребятишками домой.

Установилось вёдро. Настали свежие, прозрачные своей синевой, последние дни перед наступлением зимы. Солнце отдавало земле прощальную теплоту своих косых лучей. Было необычно тихо, и как-то по-особенному глубока высь голубых небес, где лишь изредка слышался переливчатый клекот журавлей, улетающих на юг, или, переплетаясь, плавали тонкие тянущиеся кружева паутины.

В избе-читальне, куда позвали Прасковью, уже сидели выбранные недавно делегатки, там же была и Фомина. Всем им что-то рассказывала Дарья, а они громко смеялись. При появлении Прасковьи смех утих, лишь только одна Дарья хихикала и, указывая на Прасковью, проговорила:

— Ишь на помине легкая.

Прасковья спросила:

— А разь чего про меня баяли?

— Так и есть про тебя, — ответила ей Фомина. — Вон Дарья чудит.

Прасковья махнула на Дарью рукой.