Три заявления отложили. Взял еще пять и уже начал читать фамилии, но приезжий перебил:

— Товарищ председатель, позвольте сказать.

— Пожалуйста, — пытливо посмотрел Алексей на приезжего.

— Хотя я и не в курсе дела, но думаю, что вопрос с заявлениями сложнее. Надо выяснить сначала, кто этим людям писал заявления — колхозник или единоличник…

— Колхозник, — ответил Алексей.

— Так вот. Первым делом этого колхозника сейчас же грязной метлой из колхоза. Второе — надо рассортировать заявления по категориям: на бедноту, середняков и зажиточных.

Говорил приезжий уверенно, спокойно, а собравшиеся с любопытством всматривались в него и внимательно вслушивались.

— Товарищи, — обратился Алексей к собранию, — приезжий, не знаю, как по фамилии…

— Бурдин, — подсказал тот.

— …товарищ Бурдин внес предложение — разбить заявления на категории…

— Он правильно говорил…

— Сгоряча нельзя.

— Товарищи, я просил бы приезжего пройти в президиум, — предложил Петька.

— Верно, Сорокин! — поддержали его.

Бурдин из задних рядов прошел к столу. Сначала смущенно сел на уголок скамьи, но Петька уступил ему место и усадил рядом с Алексеем.

— Работать к нам или по дороге? — тихо спросил Алексей.

— Скажу после.

— Хорошо, — согласился Алексей и поставил вопрос о человеке, который так много израсходовал бумаги на заявления. — Того, кто писал, вы отлично знаете. Он навредил колхозу не меньше, чем уполномоченный Скребнев.

— Скажи, кто? — насмешливо выкрикнул Сатаров.

— Среди вас сидит, — ответил Алексей.

— Мало ли что! Просим, пущай он руку поднимет.

Алексей улыбнулся:

— Ну-ка, герой графленой бумаги, подними руку.

«Герой» сидел спокойно, будто дело и не касалось его. Лишь голову нагнул чуть пониже. Вторично предложил Алексей поднять руку, герой еще ниже нагнулся.

— Тогда последний раз… Иначе назову твое имя.

— Называй, — раздался голос.

— А-а, откликнулся! Товарищи, сочинитель заявлений…

Но договорить не пришлось. Сочинитель не только руку поднял, но и сам поднялся. Оглядел собрание и отрывисто выкрикнул:

— Что беззаконного — кто писал! Граждане попросили, он и написал.

— Ты писал? — припер его Алексей.

— Хотя бы я, что из того?

— Совесть есть, сознался.

— Он сознательный, — похвалил Петька. — Не сдуру в заявлениях пишет: «не осознал колхозной пользы».

— Заявления циркулярные, — ответил секретарь сельсовета.

— Аблокат.

— Культурник.

— Только беда: от социализма спина у него, как к дождю грыжа, ноет.

Но Митенька не слушал, как высмеивали его. Сам он кричал громче всех и обращался почему-то к Бурдину:

— Меня граждане просили. И ничего противного власти нет. Не сам ли председатель на собрании предлагал, чтобы все, кто выходит, подавали заявления. И я правильно поступил, ежели писал. Нельзя силком держать людей в колхозе. Ежели бы не я, вам бы самим писать пришлось. Одной бумаги сколько потратил.

— Бесплатно, что ль, работал? — спросил Илья.

— Жду, когда правление заплатит.

— Сдельно аль поденно?

— Вам виднее, — прищурился Митенька и сел.

Мирон ободряюще ему крикнул:

— А ты не робь, Митрь Архипыч. Квиток подавай совету. Гоните, мол, по пятаку с человека.

Митенька надеялся, что все дело кончится шутками: в случае чего, поддержат его те, которым писал заявления. Но вышло по-другому. Бурдин внес предложение — немедленно исключить Карягина из колхоза, а имущество не возвращать.

Против такого предложения никто руки не поднял. Алексей потребовал, чтобы Митенька сейчас же покинул заседание. Тот, зная характер своего врага, метнул на него злобный взгляд и медленно пошел к двери.

Вряд ли успел Митенька дойти до своей избы, как уже почти все село знало, что первым исключен был не тот, кто раньше подал об этом заявление, а тот, кто совсем его не подавал. Следом за Митенькой исключили еще двадцать пять домохозяев. Сначала зажиточных, потом злостных убойщиков скота и тех, кто первый бросился разводить лошадей, растаскивать сбрую.