— Жеребца увел? — спросил Алексей.

— Так точно! — ответил Стигней.

— Иди домой.

Стигней постоял некоторое время, ожидая, что Алексей скажет ему еще что-нибудь, но, ни слова более не дождавшись, направился к выходу. Навстречу, широко распахнув дверь, ввалилось человек десять. Все они гурьбой подошли к столу и торопливо положили перед Алексеем заявления. Алексей прочитал одно, другое, третье, затем стал смотреть только фамилии.

Не успела выйти эта гурьба, пришла новая. Тоже с заявлениями. Потом начали входить то поодиночке, то группами. Приносили уже заявления общие, сразу человек на пятнадцать.

Алексей не читал заявлений потому, что содержание их было одно и то же. А большинство и написаны одной рукой. Даже бумага одинаковая, вырванная из какой-то бухгалтерской книги.

Не так досадно было принимать заявления от тех, которых действительно загнал в колхоз Скребнев, как от тех, кто вступили добровольно, еще до приезда уполномоченного.

С одной из групп мужиков пришел Наум Малышев, Ефимкин отец. Сбычившись, подошел к столу, за которым сидел Алексей, и подал ему разграфленную бумажку:

— На-ка, держи.

Заявление Наума слово в слово сходилось с заявлением Стигнея. Долго смотрел Алексей на старика.

Вошел Петька. Увидев Наума и еще ничего не зная о его заявлении, он весело похлопал старика по плечу, поздоровался и спросил, давно ли было от Ефимки письмо. Но старик мрачно молчал. Усмехаясь, Алексей подал Петьке заявление. Тот быстро прочитал, и у него покраснело не только лицо, но и уши, и шея побагровела, а глаза лихорадочно заблестели. Уставившись на старика строгими черными глазами, он, запинаясь, спросил:

— Ты что… с ума сошел?

Наум отвел взгляд в сторону, на мужиков, которые с любопытством ждали, что скажут старому колхознику, и угрюмо ответил:

— Пока при своем.

— Зачем же ты…

Петька хотел сказать «выходишь», но язык не повернулся на такое страшное слово.

— …подаешь?

— Все подают, — сквозь зубы проговорил старик.

— Да черт бы вас… всех! — загорячился Петька. — Стало быть, ты… ты, который целый год работал в колхозе, тоже не «осознал»? Стало быть, выходит, и тебя Скребнев загнал?

Старик ничего не ответил. Петька бросил заявление на стол, крепко сжал кулак и застучал по разграфленной бумажке:

— Это тебе, дядя Наум, даром не пройде-е-еот! Не-ет, не пройде-е-от. Плакать после будешь, так и знай. Опять придешь проситься, но мы тебя не примем.

Сгорбившись, молча повернулся старик к двери и, сопровождаемый не то насмешками мужиков, не то их сочувствием, вышел.

Алексей придвинул к Петьке всю пачку заявлений:

— Сравни содержание.

— Вижу, — догадался Петька.

— Узнаешь, чья работа?

— Что тут голову ломать!

— А от самого пока нет.

— Он сейчас и не выдаст.

В это время вошел знакомый почтальон и первым делом известил, что вчера он видел Скребнева в Оборкине.

Петька попросил телеграфный бланк и настрочил Ефимке телеграмму:

ОТЕЦ УШЕЛ КОЛХОЗА НАЖМИ СОРОКИН

Алексей все ждал, когда придет конец этому потоку заявлений, но прошло три дня, а конца не предвиделось.

Дружно дело подвигается. Еще немного, и от колхоза только штамп с печатью останется.

На расширенное заседание правления, куда пригласили также всех, кто подал на выход, народу собралось порядочно. Из пухлой папки Алексей вынул пачку заявлений, потряс ею и, усмехнувшись, пошутил:

— Не пугайтесь, что здесь около двухсот бумажек. Читать все не придется. Одно и то же, слово в слово. И писаны большей частью одним почерком.

— Правлению известно, кто писал? — спросил незнакомый человек, только что приехавший, по-видимому, из района.

— Сельсовет и правление знают, кто писал, — взглянув на незнакомого и заранее неприязненно думая, что, вероятно, приехал новый уполномоченный, сухо ответил Алексей. — Об этом вопрос стоит особо, а сейчас требуется разобрать заявления. Итак, товарищи, — повысил он голос, — прочту я вам только фамилии. Для наглядности, что содержание одинаковое, прослушайте подряд три заявления…

— Исключить! — крикнул Мирон, как только Алексей прочитал.

— В шею гнать! — рявкнул Сатаров. — Ишь, «не осо-озна-али»!