Тот не стал ждать, когда возьмет его за шиворот уполномоченный. Поскорее схватив сумку, быстро выбежал, хлюпнулся в санки и ударил лошадь. Скребнев положил портфель на табуретку и сел на него. Сколько Петька ни просил, чтобы он отдал газету, уполномоченный молчал.

— Что же ты, как наседка, уселся на газету? — подошел к нему Петька. — Давай ее сюда.

— Не дам, — ответил Скребнев.

— Будет ломать дурочку.

— Не дам. Нечего ее читать. Я убежден — это фальшивая «Правда». Это кулаки фальшивку выпустили.

— Ты что, совсем рехнулся?!

— Не я, а вы рехнулись. Разве можно колхозникам показывать такую статью?!

— Отдай, говорю, газету! Не прятать статью нужно, а собрание созывать да разъяснять. И тебе в первую голову надо выступить.

— Отдай! — крикнул Илья. — А то вместе с табуреткой из совета вышибу.

Скребнев встал, торопливо вынул из портфеля скомканную «Правду», подбежал с нею к голландке, и не успел Петька догадаться, что хотел тот сделать, как «Правда» была охвачена огнем.

— Банди-ит! — вне себя закричал Петька, и слезы показались на его глазах.

— Вот вам статью… вот! — захрипел Скребнев и принялся ворочать дрова кочергой.

Торопливо схватив холщовый портфель, надвинув шапку до бровей, уполномоченный сильно хлопнул дверью и выбежал из сельсовета.

Читать газеты можно по-разному.

Есть, например, читатели — люди торопливые: они наспех пробегают лишь одни передовицы, чтобы быть в курсе дня; есть партийцы, которые просматривают только отдел партийной жизни. Иные читают исключительно «За рубежом» или телеграммы «от собственных корреспондентов». Другие и газету не развернут, если в ней нет ни фельетона, ни стихов; третьих интересуют сводки, да и то лишь те, которые касаются их района, края.

Немало почтенных и восторженных читателей, которые следят только за достижениями, плотно зажмурив глаза на месте, где пишется о недостатках. Есть и такие читатели, которые с особенным удовольствием узнают, кто отрекся от родителей и «живет самостоятельно», кто меняет свою фамилию, а иногда и заодно с именем и отчеством.

И особый есть сорт читателей, о которых совсем не следует забывать. Читают они, разъясняя другим, исключительно те заметки и статьи, в которых пишется о трудностях, прорывах и неполадках.

Вот к таким-то читателям и принадлежит Митенька. Чтение у него двоякое: сначала один, с карандашом в руке, а потом уже мужикам. И читал он им только о самом плохом, радуясь недостаткам, смакуя их, подгоняя один факт к другому. Он знал, кому читать. У него находились свои слушатели — кулаки и подкулачники.

Лишь сегодня изменил своему правилу. Прибежав домой с «Правдой», он взялся за статью Сталина. Перечитывал ее несколько раз и старательно что-то подчеркивал карандашом. Когда окончил это дело, улыбнулся, потер шуршащие ладони.

Шумно ввалился Скребнев. Искоса посмотрел на хозяина, сидевшего за столом, пренебрежительно усмехнулся и сбросил с себя пальто.

— Обедать, что ль? — спросил хозяин.

— Письмо хочу писать Сталину.

— Святое дело, — одобрил Митенька. — Садись, пиши, я диктовать буду.

— В твоей диктовке не нуждаюсь.

— Чудак-чурбак — я всерьез.

Подошел к Скребневу, положил ему на плечо руку.

— Кто мы с тобой друг дружке и кто из нас круче головой вертит — не знаю я до сего дня, только зла тебе не желаю. И хочешь ты — верь, хочешь — нет, но от меня тебе полная доброта и расположение. Поэтому даю самый последний совет: собирай свои пожитки, надевай тулуп, и больше тебе делать тут нечего. Народ по избам закипел, как бы хуже чего не вышло. Говорю тебе от ума и сердца: оставь этих людей.

— Думаешь, грохнуть могут?

— Не ручаюсь, но буря в сердцах… факт налицо.

— Да, налицо! — подтвердил свою поговорку Скребнев. — А ведь я старался…

— И за это тебе большое спасибо.

— Перед райкомом старался, — пояснил Скребнев. — Гнал на все сто.

— Вышло на двести. Уезжай скорей.

— Куда же теперь?

В райком… за новой установкой, — и в глазах у Митеньки забегали озорные огоньки.

Вечером, послав сынишку кое к кому из своих, Митенька положил газету за пазуху и направился к Нефеду. Нефед и раньше недолюбливал его, а за последнее время, встречая на улице, даже не здоровался. С тех пор как Митенька вступил в колхоз, Нефед окончательно перестал ему верить.

Не столько испугался, сколько удивился Нефед, зачем в тесную избенку, куда переселили его с семьей, пришел сухопарый Митенька.

— Поликарпычу доброго добра, — нарочно низко поклонился Митенька, скаля зубы.

— Здорово… колхозник, — сухо ответил Нефед. — Что хорошего скажешь?

— А ты угадай! — загадочно блеснул Митенька глазами. — Угадаешь, сто рублей как премию на стол выложу.

— Все угадано. Весной с гнезда вон. Может, бог даст, и тебя, Юду, вместе со мной.