— Ты никогда не можешь помешать, — сказала она, а он вытащил из кармана зажигалку.

— Вот это я и хотел услышать. — И сунул цигарку в рот, глубоко затянулся и задержал дым в легких, прежде чем сказал: — Не можешь разбавить мне немного сок? А то он для меня слишком крепкий.

Небо стали затягивать тучи. На соседнем участке кукарекали петухи. Она подняла руку к дереву и вытащила оттуда наполовину опустошенную бутылку водки, зажатую в расщелине сучка.

— Как ты, собственно, здесь оказался? И кто смотрит за твоими детьми?

Тыцу кивнул и выпустил дым.

— Ну как кто, собаки, конечно. А кроме того, дети уже выросли. Я так считаю. Кто обо мне заботился, когда мне исполнился год? Да никому до меня и дела не было.

Он протянул Люцилле цигарку. Она затянулась разок, закашлялась, постучала себя кулаком в грудь. Глаза ее заслезились.

— Да-да, — сказал Тыцу. — Здорово хватает, а? Товар высшей пробы. Из грибов и конопли. Чем беднее страны, тем лучше сапожники.

Он налил себе водки, показал бутылкой на Де Лоо.

— У меня пять собак. Я люблю собак, особенно если в них есть что-то такое эдакое, могут, например, провести бой, понимаешь? И у меня четверо детей.

— От четырех жен, — добавила Люцилла, а он отмахнулся.

— Ну и что? Разве эти потаскухи о ком-нибудь заботятся? Одним словом, шайсе, а не бабы! Пьют да трахаются, а остальное вешают на меня. Весь груз на моей шее. Я, значит, стою у плиты и кашеварю впрок, ясно как божий день, каждую неделю целый бак перловки на молоке. Здоровая пища, я тоже ел. Сначала ее получают собаки, с кусочками мяса в миске. И съедают в момент. А потом уж очередь детей, все очень просто.

Люцилла кивнула.

— И из той же миски.

Теперь уже громыхнуло посильнее, далекие еще пока удары грома, словно кто-то за облаками двигал над ними тяжелые гири, а заодно и тонны минувших дней.

— А вот и неправда! — закричал он, и жилы у него на шее вздулись. — Я перед этим ее споласкиваю. И не заводи мне тут канитель про гигиену, не доводи меня до бешенства! Не нравится, приезжай и убирайся!

Де Лоо тоже затянулся цигаркой и впервые заметил, что огромный сарай стоит криво. По его фронтонной стороне была натянута красная веревка, на ней висела рубашка, трепыхаясь на ветру, а теплые струи воздуха со стороны озера шевелили пластиковые прищепки.

— Ну ладно, ладно. Неужели ты думаешь, что я еще хоть раз приду на твой склад оружия? Давай выкладывай, чего надо?

Сточные ямы, прикрытые травой, начали издавать едкий запах. Зашумела и зашуршала липа, и семенные коробочки взметнулись вверх с ее песочного цвета листьев, навстречу серым тучам.

— Склад оружия! Что ты такое несешь, свистушка. Как же Симону войти со мной в дело, если у него сложится такое представление обо мне. — Он повернулся к Де Лоо, который еще раз затянулся цигаркой. — Так они все время называли меня в Берлине. Свистун. Не знаю, правда, почему.

— Зато я знаю, — буркнула Люцилла, встала и прошлась по газону. Откинув голову назад и сморщив нос, она посмотрела на небо. Затем сняла рубашку с веревки, сложила ее, держа перед собой на весу, а Тыцу, не спускавший с нее глаз, высунул вдруг кончик языка.

Потом одернул для порядка джинсы.

— Значит, «Fiat Spider» ты не хочешь, — сказал он. — В общем и целом, могу тебя понять. С запчастями к нему не так все просто… — Он понюхал свои пальцы. — Но если тебе вдруг захочется иметь кусок земли, с этим здесь действительно проблем не будет, Симон. Во всяком случае, для немца. Тебе ведь нужно немного яблок и яичек, а остальное, всю эту бумажную волокиту, налоги, я берусь уладить. При этом качественно. Спроси путану.

Люцилла заглянула в его машину, не имевшую номера, сдвинула немного назад верх машины.

— Что ты тут привез? Грязное белье?

— Я? А то как же. Можно подумать, ты выстирала для меня хоть одинносок… Это все кораблики, для Марека. Сделаны руками моих ребятишек.

— Это — что? — Люцилла открыла заднюю дверцу, вытащила бельевую корзину. Тыцу потирал подбородок.

— Пари, которое я проиграл в виде исключения. Бывает, конечно, всякое… Сто бумажных корабликов, день в день ко дню рождения, — я, собственно, человек слова, если ты, конечно, еще не забыла об этом.

— Ах, так? И о чем вы поспорили?

В доме хлопали двери. Раздувались, словно паруса, занавески, вырывались наружу из окон, уже упали первые капли дождя, и Тыцу подвинул свой стул поближе к стволу дерева. Потом еще раз нагнулся вперед и переставил стакан на сухое место.

— Черт побери, сестрица! Если бы ты не вернулась, клевый катафалк был бы сейчас моим. Я давно его хотел… Но нет, тебе надо было опять здесь появиться! «Она сделает то же, что делают все остальные, — сказал я. — Если у нее хватит, конечно, мозгов. Выйдет в Берлине на панель и будет при этом работать сдельно». А он: «Не сделает она этого. Приедет назад». А я ему: «К тебе, что ли? Бесплатной медсестрой? Ой, держите меня, сейчас умру со смеху. Ставлю на кон мои лопушиные уши, вот прямо здесь, не сходя с места». — «А я свой „бенц“, — говорит он и делает широкий жест. — Но мне не нужны твои уши. Я хочу сто бумажных корабликов». Вот как все было.