— Ты хочешь сказать: где старик Омар Шариф.

— Точно! Одна мелодия чего стоит! А этот-то кого там играл?

Седой отпил глоточек.

— Левую пристяжную в санной упряжке, — выдохнул он в горлышко бутылки, а Де Лоо опустил газету, откинулся на спинку стула и так долго дружелюбно глядел на него, что всем стало не по себе.

Ханнелора принесла каждому по шнапсу.

— Мир всем! — крикнул шеф. — Никто никого не обкладывает! Осман, может, и придурок, может, и dof,но только вы тут все — тихо! Понятно? Чокнемся! Ваше здоровье! Может, сосед тоже желает рюмочку?

Де Лоо отмахнулся, оторвал кусок газеты и сунул в карман. И тут же поднялся.

— Он не пьет, — сказал Пиддер. — Даже пива в рот не берет. А как у тебя с девочками, Симон? Я тебя уже видел разок с подружкой?

Де Лоо надел куртку, поставил кружку к грязной посуде возле мойки и кивнул Ханнелоре.

Пиддер хмыкнул.

— По крайней мере, никаких скандалов, a? No woman, no cry [3] , так, урюк? Заходи сюда как-нибудь еще, я раздобуду парочку клевых кассет. И угощу тебя холодной сельтерской.

— Спасибо, — сказал Де Лоо. — Может, так и сделаем. Мне надо с тобой кое-что обсудить. По поводу моего душа… — Он надавил на дверь плечом. — Ну, пока. Желаю удачи с железками.

Тот, что помоложе, скривил физиономию.

— Как ты сказал? Какой удачи? Мы тебе не жестянщики, парень. Мы — слесари, мастера-виртуозы труб!

— Тем не менее все — dof, — сказал Осман и, отведя взгляд, уставился, не моргая, сквозь шнапс на высокое донышко, — между прочим, dofвроде пишется по-берлински с двумя «о» [4] , так или не так?

— О нет! Ничего подобного! — закричал Седой. — Я Вилли в обиду не дам. Не-е! Ни за что!

Тонкий слой снега на тротуарах вдоль канала, на спицах рыночных тачек, и никаких следов от шин или подошв покупателей. Де Лоо стоял на мосту, опираясь на старинные перила, на решетке моста чугунные листья, снежинки летели мимо него вниз, не вызывая на спокойной черной воде ни малейшей ряби, а между многоэтажными домами ветер выл и гнал падающий снег почти вровень с улицей.

Прикрыв фрукты обтрепанным брезентом, турок-торговец тащил свою тачку в направлении станции метро «Котбусские ворота». Двое полицейских, закутавшись до подбородка в синие стеганые пуховики с капюшонами, дремали, даже не подняв головы, когда Де Лоо проходил мимо их микроавтобуса «фольксваген». Тихое бормотанье голосов в рации, треск радиосигналов. У каждого на коленях по автомату — они охраняли старую синагогу, то, что осталось от нее, и где лампадка за стеклом в приделе отбрасывала на снег бледно-розовый свет. Памятный обелиск покосился, на надписи налипла жвачка, а когда он еще раз обернулся, то все же увидел в боковом зеркале бдительное око закона.

Он прошел мимо богато отреставрированного особняка в стиле бидермейер [5] , с палисадником за оградой. Никаких табличек с фамилиями, только инициалы возле кнопок дверных звонков, высокие окна с видом на канал, над входной дверью глазок видеокамеры. И огонь костра, взмывающие высоко вверх языки пламени под аркой следующего моста. Скрюченные фигуры, гортанные выкрики, огненный танец между картонными коробками и наваленными матрацами. И сладкая вонь, словно здесь сжигали прекрасных белокрылых лебедей.

Перед киоском из бело-синего кафеля, с крышей в форме луковицы, и перед минаретом Де Лоо свернул в переулок, заставленный повидавшими вид контейнерами, прикованными цепями к фонарным столбам. Многие из них доверху набиты остатками обивочного материала и пошивочных тканей, свисавшими по бокам до земли, их сбрасывали сюда расположенные слева и справа фабрики, а перед погрузочной площадкой горы сваленных металлических молний — крошечные латунные зубы, застывшие в молчании под тонким снежным покровом. Он посмотрел, что за номер дома был указан на клочке газеты.

Ворота заперты, но сбоку есть узкий проход с высоким порожком, доходящим до икр, рядом с освещенными вывесками фирм, и, подойдя чуть ближе, он услышал чей-то голос, переходящий на сердитый шепот:

— Ну давай скорее, глупая собака! Может, еще прикажешь на руках тебя перенести? Ну, как хочешь, пожалуйста, оставайся здесь и мерзни, если тебе так нравится. Ну, давай-давай, поднимай попку, у меня и без тебя хлопот полон рот! Боже праведный, ну как можно быть таким глупым псом. Каждое утро одно и то же!