— Вот чертов стул, — бормотал он. — Совсем пьяный. Я-то ведь сижу прямо.

Его лысина так и светилась. Он прищурил покрасневшие глаза, провел языком по слипшимся усам и попробовал еще раз. Окурок с шипением погас в остатках пива, а из горлышка выползла в виде вопросительного знака струйка дыма.

— Нет, ты только погляди! — воскликнул он и толкнул одного из мужчин, сидевших вокруг него за столом. Все они были в синих комбинезонах и грубых рабочих башмаках. — А ты говоришь, Осман — тупой!

— Что? Я такого не говорил! — взорвался слесарь, громадный мужик с сединой в напомаженных волосах. — Да это же Вильгельм сделал, пойми ты наконец!

— Вилли? Да как он мог? Разве мы не друзья? Да я его дольше тебя знаю. Почему же он пишет мне на машине: Osman ist dof?Я выхожу бог знает в какую рань, хочу попасть на оптовый рынок, все кругом обледенело, и моя тачка тоже. Придется шкрабать, думаю, надо идти за монтировкой, обхожу машину спереди и вижу: уже нашкрабали. На ветровом стекле: Осман — придурок.Ну за что? Э-эх!

— Дружище, да это же шутка! Ты ведь припарковался на его законном месте.

— Что я сделал? То есть как? Я думал, улица принадлежит всем. И иностранцам тоже, разве нет?

— Факт! Нет вопроса, ты это или кто другой. Но он думает, раз он всегда ставит там машину, то, следовательно, прав у него больше. Место радом с афишной тумбой всегда числилось за ним.

— Ну нет. У меня тоже есть свои привычки. Я живу на этом пятачке уже тридцать лет. Но никогда еще не писал: Вилли — придурок.Я — нет!

— Ну ладно, кончай эту канитель, не будь занудой! — сказал другой рабочий. Он был моложе своего напарника, на голове шерстяная шапочка без помпона, протянув руку, он взял с соседнего стола свечу, чтобы прикурить. — В конце концов, он прав, не находишь? Ты и в самом делекретин!

— Конечно, — сказал Осман. — Само собой, мои хорошие. Но только это мое личное дело, и не обязательно царапать такое на ветровом стекле, чтобы каждый идиот видел, мой «опель» все знают, тычут пальцем и насмехаются над собой!.

— Надо мной, — поправил его Седой.

Турок наморщил лоб.

— Почему над тобой? А ты тут при чем? Это же моя машина. Там и стояло: Осман — придурок!

— Ой, меня сейчас кондрашка хватит, урюк, прекрати.

Тот, что в шапочке, поставил свечу на место.

— Ну и перепились вы тут, прямо как скоты!

— Как бы не так, — сказал Седой. — Я, во всяком случае, нет. Я еще никогда не надирался по-настоящему. Спроси мою старуху. Я раньше всегда думал, как это, должно быть, здорово, набраться как следует и начисто про все забыть, заботы как отрезало. Но я всегда оставался трезвым. Бочками вливал в себя разное зелье, еще и еще, а реакции никакой. И конечно, стал алкоголиком, ясное дело. Признаю. Но пьяным в стельку я так ни разу и не был.

— Это мы сейчас поправим, — сказал напарник и развернулся к стойке. Набухшие от усталости веки, липким потом покрытое лицо, упругое для его возраста и плотное. — Ханна, опять же моя дорогая Лора, принеси-ка нам три «перверсико» [2] . Три двойных. Но только еще сегодня, если можно!

Женщина даже бровью не повела.

И тут он увидел вдруг Де Лоо.

— Смотри-ка, вот дела! Да это же мой сосед сидит!

— Кто? Вот тот? Это я и без тебя знаю, — сказал Осман.

— Эй, Симон!

Де Лоо поднял в знак приветствия руку, продолжая листать газету.

— Привет, Пиддер. Давно не виделись. Ну, как вы, продержались?

— Само собой. А ты? По-прежнему на мели? И что мы читаем? Адреса девочек? — Он толкнул Седого в бок. — Ты, это мой сосед!

Тот обернулся, глянув через плечо, и тихонько прищелкнул языком.

— Ты уже говорил об том. — Он сощурился и принялся разглядывать Де Лоо.

— Живет надо мной. Один раз даже снимал меня…

— Да знаю я, — сказал Осман. — Он приходит сюда чаще вас.

— Ты чтоснимал-то, Симон? Как называется твое кино? Может, оно даже «Золотую пальмовую ветвь» получило или «Серебряного медведя» — или что там еще дают?

Седой выбил из пачки сигарету.

— Да ты уж сразу скажи — «Доктор Живаго».

У Османа округлились глаза.

— Нет, правда? Это где старушка Шериф?Я тоже видел! Теперь даже на кассете есть.