Врач позвал Йена и Джесс для разговора.

— Мистер и миссис Эрроусмит. Мы хотим провести кое-какие анализы, которые окончательно покажут, есть ли надежда на частичное выздоровление вашего сына или повреждения мозга имеют необратимый характер.

Джесс опустила взгляд на лежащие на коленях тесно переплетенные между собой пальцы. На какой-то жуткий миг ей показалось, что она не помнит голоса Дэнни, его лица. Но она тут же вспомнила и подняла голову.

— Когда?

— Сегодня вечером. Анализы сделает мистер Баркер, старший лаборант. А я завтра с утра пораньше их повторю. Нельзя делать окончательное заключение без стопроцентной уверенности.

— Понятно, — прошептала Джесс. — Его дела плохи, да?

— Не могу сказать точно. Но это не исключается. Мне очень жаль.

Он был добр и полон сочувствия. Джесс покачала головой. Каковы бы ни были новости, она чувствовала, что исчерпала запас веры и даже ожидания.

Появился лаборант. Кровать Дэнни отгородили ширмой. Джесс попыталась представить, что это за анализы, но тотчас прекратила попытки.

Позднее к ним подошел мистер Баркер. И мрачно покачал головой.

Прошла — проползла — ночь. Старшим женщинам удалось уговорить Бетт поехать с Лиззи к ней домой: до утра вряд ли что-нибудь случится. Йен и Джесс по очереди несли вахту у постели сына. С лица Йена сошел румянец, оно приобрело землистый оттенок. У Джесс разрывалось сердце при виде его страданий. Уступив свое место медсестре, она пошла вытянуть одеревеневшие ноги на узкой кровати в комнате отдыха.

Как ни долга была ночь, наступило утро. Приехали Лиззи с Бетт. У Бетт побелели губы, а глаза, наоборот, покраснели и опухли. При виде отца она расплакалась. Лиззи привезла Джесс рогалик в льняной салфетке и фляжку вполне приличного кофе. Джесс выпила кофе, а рогалик искрошила в салфетку.

В отделении началась обычная утренняя суета. Появился нейрохирург. И каким же далеким показался им вчерашний вечер, когда он объяснял им положение вещей, а они слушали!

Джесс сидела между сестрой и дочерью. Она нуждалась в них обеих.

Наконец специалист смог уделить им внимание. Джесс поймала себя на попытке представить, как он завтракал сегодня в кругу семьи, с двумя девочками в школьной форме.

— Я лично сделал анализ мозговой жидкости. Мне тяжело говорить вам это, но боюсь, что ваш сын мертв.

— Нет! — выкрикнул Йен. — Он жив, я видел — он двигается!

— Движения, которые вы видели, — всего лишь рефлекторные сокращения мышц. Формально мозг будет оставаться живым, пока мы подпитываем, очищаем и вентилируем его искусственным образом. Но та часть, которая отвечает за мышление, умерла.

— Кто-нибудь выздоравливал с такими симптомами?

Мистер Копторн повернулся к Джесс.

— Никто и никогда.

Бетт взвизгнула точно зверек и уткнулась лицом в плечо отца. По щекам Лиззи текли крупные, похожие на стеклянные бусинки слезы. «Как на сцене», — подумала Джесс и повернулась к мужу. Он был в растерянности. Смерть Дэнни стала их общей бедой, последним проигранным сражением.

Нет больше Дэнни. Сбежал, пока кругом гудели и что-то вычерчивали на своих экранах бесполезные приборы. Джесс показалось, что она давно знала правду, а надежда была всего лишь камуфляжем. Сухими воспаленными глазами она взирала на врача.

Он проговорил, обращаясь к ней:

— То, о чем я хочу вас попросить, может показаться грубым надругательством над вашим горем, почти кощунством. Но, как бы дико и несправедливо это ни прозвучало, смерть вашего сына может спасти других людей. Не могли бы вы найти в себе мужество и разрешить нам взять его здоровые органы для пересадки?

Без запинки, не спрашивая Йена, — потому что теперь Дэнни принадлежал только ей одной, — Джесс ответила:

— Да. Возьмите все, что может помочь выжить другим.

— Благодарю вас.

— Можно нам перед этим взглянуть на него?

— Разумеется.

Йен пошел впереди. Вслед за ним, обнимая друг друга за плечи, три женщины в последний раз переступили порог палаты.

Под конец Джесс дали побыть наедине с сыном. Она молча смотрела на его неподвижное восковое лицо. Мысли тянулись словно резиновые; яркие картины прошлого перемежались обращенными к Дэнни фразами — отнюдь не последними.

Джесс знала: теперь она будет часто беседовать с ним. Как же иначе? Он всегда будет жить в ее сердце — эта мысль мелькнула, как единственный луч в непроглядном мраке.