Сотрудники, остававшиеся в Москве, сделали всё возможное, чтобы подготовиться к приезду товарищей: отмыли помещения от двухлетней пыли, привели в порядок полученную корреспонденцию и библиотеку. Предстояло встретить вагоны с коллекциями, разгрузить их и начать восстановление музея.

Осенью 1925 года, после празднования двухсотлетия Академии наук, Пётр Петрович Сушкин телеграммой вызвал Ивана из Ленкорани: открылась вакансия препаратора. Так юбилейный для академии год стал началом научной работы Ефремова. Осенью 1943 года 35-летнему Ефремову присвоили звание профессора.

Летом 1945 года академия собралась праздновать 220-летнюю годовщину. Для Ивана Антоновича это была круглая дата: 20 лет в науке.

Ефремову поручили руководить подготовкой экспозиции. До юбилея оставалось чуть больше года, но надобно ещё учесть отпуска сотрудников и летние полевые работы. Между институтскими делами Иван Антонович не забыл о своих рассказах. Он отыскал машинистку, которая перепечатала «Семь румбов», и послал рукопись в редакцию издательства «Молодая гвардия». В ответ — молчание.

Только через пару месяцев, когда Ефремов уже решил забрать из редакции рукопись, к нему на квартиру пришёл посыльный с таким письмом:

В редакции предложили до выхода сборника напечатать рассказы по отдельности в журналах: это должно было познакомить читателей с новым автором и, в свою очередь, помочь при продаже авторского сборника.

В начале января Иван Антонович с радостью написал об этом своему другу Алексею Петровичу Быстрову: переписка с ним возобновилась, как только Ефремов оказался в Москве и узнал, что Быстров находится в Кирове.

В январе 1944 года Ефремов неожиданно получил извещение о посылке. Оказалось, из Кирова, старинной Вятки, где жил в эвакуации Алексей Петрович. Что же мог прислать задушевный друг? Посылка небольшая и довольно лёгкая. Ивану Антоновичу хотелось распечатать её прямо на почте, но он дотерпел до дома. Уже в прихожей легко разорвал шпагат, сковырнул коричневый сургуч, снял обёрточную бумагу. Елена Дометьевна стояла за спиной мужа, по-детски вставая на цыпочки, пыталась заглянуть через плечо. Развернув газету, Иван Антонович обнаружил толстые пуховые перчатки — прекрасный подарок! И очень своевременный. Ему трудно было найти в продаже перчатки большого размера, и друг позаботился об этом. Радость и умиление охватили сердце Ивана Антоновича. Трогательное внимание Алексея Петровича и Тильды Юрьевны (наверняка это она высмотрела перчатки на рынке) отозвалось в душе Ефремова дружеской нежностью.

Надевая подарок, он обнаружил в одной из перчаток сложенный листок. Развернув бумагу, Иван Антонович пробегал глазами короткие строчки, написанные отчётливым бисерным почерком. Что там? Что такое? — любопытствовала Елена Дометьевна, и он, сглотнув подкативший к горлу комок, торжественно начал читать вслух:

Быстров искренне желал Ивану Антоновичу удачи на новом для него поприще, ждал публикации рассказов. Они ещё должны были пройти цензуру, и цензору показался подозрительным «Эллинский секрет» — он звучал слишком неправдоподобно, даже принимая во внимание особенности фантастического жанра. Сборник решено было назвать «Пять румбов», исключив из него ещё один рассказ.

Успех воодушевил Ефремова. Он уже обдумывал новые сюжеты. Однако случилось событие, которого никто не ожидал и которое на время отвлекло его от литературного творчества.

В конце января 1944 года простудился Алексей Алексеевич Борисяк. Осенью и зимой он редко появлялся в ПИНе: из-за болезни позвоночника он не мог сам добираться до института, а свободные машины у академии теперь, во время войны, были не всегда. Болезнь затянулась, и через месяц, 25 февраля 1944 года, Борисяк умер.

Живой, работоспособный коллектив института оказался в сложном положении. По уставу академии директором её научного института мог стать только академик. Однако академиков, специализирующихся в палеонтологии, в составе АН СССР не было. Значит, директор будет назначен, так сказать, со стороны, и он одинаково может как воссоздать, так и уничтожить всё.

Большое облегчение ощутили сотрудники, когда узнали, что на это место назначается Александр Григорьевич Вологдин, член-корреспондент АН СССР. Он уже осенью 1943 года начал работать в ПИНе и, будучи геологом, понял специфику института. Однако мера эта была временной.

Ведущие сотрудники Палеонтологического музея, в числе которых был Ефремов, обратились с письмом к академику-секретарю ОБН АН СССР Л. А. Орбели: место директора ПИНа может занять только человек, хорошо знающий специфику палеонтологии. Таким человеком является доктор наук Ю. А. Орлов, много лет бывший заместителем Борисяка. Письмо было поддержано ходатайствами академиков В. А. Обручева и А. Е. Ферсмана. В 1945 году Юрий Александрович Орлов (в виде исключения) был назначен директором ПИНа, а А. Г. Вологдин стал заведовать лабораторией древних организмов.