— Поддержим. Не снимай бляхи.

Но староста, видимо, твердо решил отказаться. Он поглядел на писаря, обвел взглядом мужиков и громко начал:

— Потому я, мужики, снимаю бляху, как невмоготу мне. По нынешним временам не моей голове управлять миром. Нужен человек разбитной, дотошный. Видать, круто будет, коль пойдет у нас шум за землю. Он, сволочь, управляющий этот, и глядеть не хочет на нас, рыло воротит. Слышь, к барыне в губернию ездил, а от нее наказ: «Сдай хоть черту, только не своим мужикам». Вон как старуха рассудила.

— Чтоб сдохнуть ей!

— Сдохнуть — не сдохнуть, а воля ее.

— Бараны мы.

— Бараны, как есть, — подхватил староста. — Робкий народ. Духу не хватит разговор вести. С управляющим, и то робеем.

— К черту его! К самой надо съездить.

— Разжирела карга! Все ей мало.

— На женский монастырь вклад внесла.

Опять крики, ругань.

— Сколько лет арендовали, а тут другим сдает!

— С голоду подохнем!

Голос старосты уже не слышен. Кто-то упомянул, как к дарю шел народ с иконами и как солдаты стреляли в людей.

— У кого же нам защиту искать?

— Ходоков в город послать!

— А ежели наших ходоков, как царь рабочих?

— Тогда по–канаевски!

— Самовольно?

— А то глядеть на чертей!

Улыбка озарила лицо Харитона. Он молчал. Мужикам, видимо, очень хотелось, чтобы он что-нибудь сказал. Когда кричали, то смотрели не на старосту, а на Харитона.

Дядя Федор прошел к столу.

— Дай-ка я скажу, — обратился он к старосте.

— Говори, ежели перекричишь.

— Глотку мне драть за стадом надоело. Тут пастух ты, а не я. Угомони-ка свое стадо.

Ближние мужики рассмеялись. Кто-то крикнул:

— Эй, вы, тише! Пастух сказать хочет.

Старик снял шапку, помял ее, затем положил на стол и решительно заявил:

— Вот что, мир. Ладился я с вами не на зяби и не на пару пасти, а на степи. Ежели вы не можете охлопотать степь, ищите другого пастуха. Не могу я казниться па коров, как они с пустыми брюхами домой идут.

— Отказываешься?

— Сердце болит.

— Это что ж такое? — поднял голос Тимофей Ворон, который зимой ладился в пастухи. — Староста — отказную, пастух — отказную! Рассохлось, что ль, мирское колесо? Не–ет! Врозь не надо, а кучей, как в Канаевке. Мир, он — сила! — выкрикнул Ворон. — За землю эту наши деды кровь проливали!

Мужики притихли. Ворон недавно ездил к сестре в Канаевку. Там мужики засеяли барскую землю самовольно.

— Не пойдем напопятиую. Есть у нас сила против этих пауков, кои расселись везде на полях и душат нас. Вот они, — выкинул он длинные свои руки, сжав тяжелые кулаки, — вот сила…

— К чему зовешь, Ворон? — послышался тихий голос.

— А к тому, Василий, мужичьей вся земля быть должна.

— Земля божья, Ворон.

— Божья?! — обозлился Тимофей. — Что же это, бог-то навечно распродал ее помещикам? Старуха барыня, коей давно сдыхать пора, шкуру с нас драть хочет! Иди ты с богом…

— Куда? — выступил Василий. — Куда идти с богом?

— Домой иди! Повесь ты свою библию на гайтан и удавись! — распалился Ворон.

— А что за такие речи бывает? — не уступал и Василий.

— Донеси уряднику. Он у тебя чай пьет, свинину жрет.

— Урядник — слуга царский.

— Царский да барский, а не наш! О земле я кричу. Отняли ее, отхватили цепью у наших стариков после крепостного права.

— Хватит тебе, Тимофей, зря порох тратить, — перебил кузнец Самсон. — А тебе, Василий, тоже язык надо прикусить. Не в лесу живешь, а в обществе. Мужичьи щи хлебаешь. Тимошка справедливо говорит: отняли землю у стариков, но только самовольствовать мы не будем. Мы выберем ходоков, пошлем их к барыне.

— Степь, степь как? — крикнул дядя Федор.

— Запускай на нее, что там! — посоветовал кто-то.

— А чьей спиной отвечать?

— Нет, не надо запускать! — сказал староста. — Потерпи, дядя Федор.

В наступившей тишине кто-то вздохнул:

— Потерпи… Сколько же наш брат терпел?

Опять тишина. Словно по сговору, медленно, угрюмо свертывали мужики цыгарки, брали друг у друга кисеты. Лица пасмурные. Закуривал староста, и Апостол–писарь, и кузнец. И Ворон свернул огромную цыгарку. Набил трубку и дымил Василий Госпомил. Дядя Федор стоял возле Харитона, курил глиняную трубку. Все молчали, чадили, думали тяжелую думу о земле.