— По библии жарь старухе. Глядишь, прослезится, скастку даст.

— Не даст, пригрози адом.

Подошел отец. Он стал около Василия, вынул табакерку и начал угощать его. Василий о чем-то шепнул ему, отец заискивающе кивнул головой. Мне стыдно за отца, за то тряпье, в которое он одет: эта поповская полукамилавка на голове, заплатанный пиджачишко, делавший отца похожим на пеструю корову, штаны из старого мешка, на ногах размочаленные лапти, из которых торчала солома…

«Господи, у всех отцы хоть на людей похожи, а мой…»

Я так пристально уставился на отца, что он заметил мой взгляд и виновато улыбнулся. Жалость и брезгливое чувство снова охватили меня. Я кивнул отцу. С несвойственной ему торопливостью, на ходу закрывая табакерку, он направился ко мне. От него пахнуло табаком и мятой.

— Ты что, Петя? — спросил он, глядя вниз.

— Зачем сюда пришел? — злобно прошипел я.

— Мать послала. Помочь, слышь.

— Помощников и без тебя много. Хоть бы лапти подковырял. Суешься на люди! Сидел бы дома!

Отек, вздохнул. Мои слова, видимо, напомнили ему укоры матери. Когда она его ругает, он молчит или печально вздыхает.

— Держи-ка гостинцы. Неси домой ребятам, — сказал я.

— Это давай, — оживился отец.

Пальцы у него толстые, в глубоких трещинах. Трещины черные. В них не то земля, не то табак. Страшно отдавать отцу в такие руки сдобные лепешки, курники. Пока он несет, все пропахнет табаком.

— Куда положишь?

— А в карманы…

— Нет…

Я снял сумку, выложил в нее почти все, что было у меня, себе оставил три лепешки и. кусок курицы. Отец и стоять больше не стал. Я посмотрел ему вслед, и стало легче, что он ушел с глаз долой.

— Эге–ей! — раздались крики с луговины, где стояли мужики и дядя Федор.

Мы побежали туда. На поляне, немного поодаль от стада, сцепились две коровы. Их разгоняли, били, но от этого они еще более свирепели. Рога у них переплелись, словно кто спаял им лбы. Они бегали, упирались, отступали, но не могли отцепиться. Не раз я видел, как бодались коровы, но такой схватки видеть не приходилось. Это не просто «рога почесать», а настоящий бой, злобный, свирепый. Страшно смотреть. Им кричали, свистели, но никто близко не подходил. В таких случаях, когда коровы совсем освирепеют, они могут посадить на рога любого, кто вмешается. Хозяева коров ушли домой. Мужикам и парням было любопытно, какая победит. Это напоминало собачью травлю. Лишь несколько баб то и дело вскрикивали, когда одна из этих коров вдруг гнала другую, прижимая ее и стараясь сбить с ног.

— Вымя, вымя пропорет.

Старик пастух держал наготове длинную, тяжелую ременную плеть.

— Дядя Федор, разнять бы, — испуганно сказал я.

— Сейчас конец. Хоря свое возьмет.

Хоря — огромная, сухожилая корова с высокими рогами. Прозвана она по имени своей хозяйки старухи Февроньи.

Вторая корова черная. Прозвище у нее Дода. Ростом немного ниже Хори, но плотная, упитанная. Нелегко Хоре с ней бороться, но старик уверял, что Хоря одолеет Доду. И верно, скоро Дода начала отступать, скользить ногами и уже держалась не прямо, а косо, пригнувшись. Вдруг Хоря, чуть отступя, так ударила ее лбом в лоб, что у Доды подвернулась шея и она припала на передние ноги. Моментально Хоря метнулась к ней, ловко поддела огромными рогами под передние ноги, и Дода, взревев, грохнулась на бок. Заслышав какой-то особый, жуткий рев Доды, почти все коровы, пригнув головы, бросились к ней, но Хоря сама свирепо взревела и с разбегу бросилась на первую же подбежавшую корову. Та метнулась прочь. Тем временем Дода встала и, качаясь, пошла в сторону.

Страшный поединок изумил всех. Но еще более изумились, когда эти же коровы снова сошлись, покосились, что-то промычали, а потом принялись облизывать друг дружке шею, спину, бока.

— Ах, черт! — воскликнул Иван Беспятый. — Выходит, помирились.

— Небось и ты с японцем целовался.

— Пойди ты с косым сатаной в болото! — рассердился Беспятый.

— А все-таки япошка отгрыз тебе пятку?

— Я ему глаз вышиб.

— Где уж глаз! Ты небось удирал от него, а он тебе по пятке шашкой.

Беспятый хвалился, что если бы Куропаткин не струсил, быть бы японцу битым. И в который уже раз повторял:

— Стены-то крепкие были у нас, да столбы гнилые.

После разговоров о японской войне всегда переходили к разговорам о земле: даст царь солдатам прирезку или нет? Беспктый уверял, что раз царь обещал награду, землю прирежут.

— Есть такая от него бумага. Лежит у земского начальника.

— А ты сходи к нему, — посоветовали Беспятому.

Но Иван утверждал:

— Он сам к севу прискачет.

Над Беспятым посмеялись. Наговорившись, мужики и бабы постепенно разошлись. Мы остались одни.

Коровы, как нарочно, снова начали убегать домой. Мне, Ваньке и Данилке то и дело приходилось за ними бегать.

Подержав коров некоторое время в куче, мы пустили их домой. Дядя Федор и я шли передом, с первого же дня приучая стадо к порядку.

После ужина я сходил к учителю, переписал урок и, чего со мной никогда еще не было, усталый, лег спать раньше всех. Снились мне коровы, крики людей, хлопанье кнутом, матерная ругань и презрительный взгляд чьих-то не то девичьих, не то коровьих глаз.