— Да подпасок-то. Бают, Петьку наняли.

— Как же. Вон сидит.

Старик тоже прошел ко мне, кивнул головой и, будто я в самом деле в чем-то виноват, усмехнулся:

— Что? Видать, отбегался? Будет сидеть на отцовской шее! Пора и самому кусок хлеба добывать.

Филька притащил из шинка бутылку водки. Он хотел было поставить ее на стол, но передумал и отдал матери. А та, бережно передавая бутылку дяде Федору, сказала:

— Откупоривай.

Мне тошно было смотреть, как пили за меня магарыч. Казалось, не в подпаски меня наняли, а продали, как барана на зарез. Вижу, трясется у отца в руках чашка, радостно блестят глаза его, и он медленномедленно, зажмурившись, не пьет, а сосет водку. Еще противнее было видеть, когда стали подносить матери. Она несколько раз притворно отказывалась, ссылаясь то на голову, то на живот, потом, как бы нехотя, подошла к столу, улыбаясь взяла чашку, поднесла ее к носу и, поморщившись, передернулась:

— Индо дух захватывает. Кто ее только пьет!

Торопясь и захлебываясь, быстро опрокинула чашку. Третью дядя Федор налил себе и подозвал меня:

— Ну-ка, милок, сядь рядом. Теперь ты мой.

Мне хотелось убежать на улицу и там, где–нибудь за углом мазанки, уткнувшись в сугроб, плакать. Мать, видя, что я, услышав слова дяди Федора, даже и не пошевельнулся, ласковым голосом, в котором чувствовался окрик, приказала:

— Иди, иди! Спит пока девчонка, и нечего ее качать.

Волей–неволей я сел рядом с дядей Федором. Он провел рукой по моим волосам и спросил:

— С охотой будешь ходить за стадом аль как невольник?

— Знамо, с охотой! — быстро подхватила мать и так моргнула мне, что у меня тоже вырвалось:

— С охотой.

— Ну, гоже! Мальчишка ты, видать, послушный, от меня тебе обиды не будет.

Обращаясь ко всем, дядя Федор пояснил:

— От меня и сроду никому обиды не было. Я — человек смирный: кого хошь спроси. Я и скотину люблю, и людей… все равно тоже люблю.

Он выпил, налил еще чашку и, что для меня было неожиданным, поднес ее мне. Я испуганно отодвинулся, покраснел, посмотрел на братишек. Л те так и уперлись в меня завистливыми взглядами.

— Пей! — ласково кивнул дядя Федор на чашку. — За тебя ведь магарыч-то.

Я не шелохнулся. Чашка с прозрачной холодной водкой стояла передо мной. В ней тускло отражался свет пятилинейной лампы.

— Пей! — приказал отец.

— Не буду, — чуть слышно ответил я.

— Петька, пей! — в один голос сказали Беспятый и старик Сафрон.

— Нет, не буду, — отодвинулся я от чашки.

— Пей! — как шелест черных тараканов, донеслось до меня с кутника, с печки и с лавок.

По я бросил на братишек такой злобный взгляд, что они сразу замолчали. И тут глаза мои встретились с глазами матери. Прищурившись, она едва заметно кивнула мне на чашку и каким-то особым голосом, который, казалось, идет у нее из самого нутра, — ласковым, но повелительным, — приказала:

— Пей!

И я взял чашку.

Водка была холодная, острый запах ее щекотал ноздри. Сам того не замечая, я выпил до дна и принялся хватать кислую капусту.

— Вот так. Вот это, брат, здорово! — не то удивился, не то испугался дядя Федор. — Это ты очень здорово.

Водки осталось совсем немного, и дядя Федор не знал, кому же поднести. На него с одинаковой жадностью глядели и Иван Беспятый и Сафрон. Если обоим поднести — очень по малу выйдет, если одному — другой будет в обиде. Тогда дядя Федор решил послать еще за полбутылкой.

В избенке нашей стало шумно. Соседи и отец говорили о том, что дядя Федор очень хороший человек и подпасков никогда не обижает. А у меня сильно кружилась голова, и уже казалось не таким страшным, что наняли в подпаски. Наоборот, думалось, что училище бросить не жалко и что все равно, учись — не учись, а. толку не будет и путей мне дальше нет. Даже лучше, если я буду пасти коров. По крайней мере никто не обругает меня за чтение книг, никто не скажет, что я балую, а мать уже больше не вырвет из моих рук книжку. Хорошо и то, что не придется нянчить крикливую сестренку. Пусть нянчит ее Филька, любимец матери, пусть на руках ее носит, кашу жует, кормит с пальца. И пусть теперь не меня, а его награждает мать звонкими подзатыльниками.

Через несколько дней я узнал, что дядя Федор нанял второго подпаска — Ваньку. С ним-то мы, сговорившись, и начали вить себе крепкие кнуты.

Теперь мать относилась ко мне не так, как прежде. Была ласковее и уже не ругала за книги. Если же кто приходил к нам, она, указывая на меня, улыбалась и говорила:

— К делу мы его определили. В подпаски.

Отшумело весеннее половодье. Очистило землю от снега. Только по утрам стояли крепкие морозы. В тонкие зеркала сковывали они лужицы, но едва всходило солнце, хрустальные пенки таяли. Лишь в оврагах еще держался слеглый, покрытый грязью и навозом снег, но и он опускался все ниже и становился похожим на конопляный жмых.

Все чаще отец, а особенно мать напоминали мне:

— Скоро стадо выгонять.

В субботу зашел дядя Федор. Был он слегка выпивши, глаза под мохнатыми бровями весело блестели. Подмигнув мне, он, как тайну, сообщил:

— Завтра, Петька, выгон. Кнут и дубинка готовы?

— Готовы, — ответил я.

Мать не то с сожалением, не то с опаской спросила:

— Рано будить-то?

— Пораньше. Сборище пастухов у церковного старосты Карпа Никитича. Пущай туда идет.