Ей хотелось рассказать Мадди о кошмарах, которые мучали ее с той ночи, когда широко открытые глаза младенца смотрели на нее, умоляя позволить вдохнуть немного воздуха. Что, если он не был мертв? Почему она должна нести это бремя в одиночку? В то время как Мадди, чертова леди Баунтифул, с задранным носом и надменным взглядом здоровается с пришедшими на похороны, игнорируя подругу, словно какое-то ничтожество?

Так друзья не поступают! Они должны быть вместе в горе и в радости! Ничего, когда церемония закончится, она все выскажет этой задаваке! Та у нее в долгу за то, что Глория помогла ей скрыть роды! То, что они сделали вместе, нельзя так просто игнорировать!

Глория чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Словно сбылись ее худшие страхи, и ее снова отвергли. Ведь когда-то она так боялась, что ее посчитают глупой, вульгарной и незначительной.

Разве кто поймет, как трудно было вытащить себя из сточной канавы, отгородиться от матери и от ее приятелей по Пил-стрит! Она нашла хорошую работу, но мечтала о большем. Опять несправедливость! И это после того, сколько она сделала для Мадди! Когда-нибудь она поставит их всех на место! Больше никто не унизит ее, особенно после того, что она сейчас сделала и какую тайну хранила.

Глория была потрясена и сильно злилась на поведение подруги.

«Ты у меня в долгу, Мадди Белфилд, и когда-нибудь я заставлю тебя заплатить».

Через три дня Мадди села на утренний поезд до Лидса. Она очень боялась гнева мисс Майер. Ее портфель и конспекты потерялись в хостеле, и она так и не смогла ничего найти. Элис заглядывала под кровати, искала в шкафах и буфетах. Ничего. И в комнате Глории тоже его не оказалось. А ведь в портфеле были все ее задания. Теперь придется добавить очередную ложь к коллекции сказок и сказать, что портфель украли в поезде.

Ее бросало то в жар, то в холод, трясло в ознобе. Груди затвердели от несцеженного молока и страшно болели. Отчаявшаяся Мадди туго перебинтовала их, чтобы они казались меньше. И это облегчило боль настолько, что теперь она могла думать.

Самым ужасным были старания избегать Глории, когда та пришла в Бруклин, чтобы повидать ее. Мадди пряталась на конюшне. Как последняя трусиха, пока Глория не ушла. Она не хотела ни о чем говорить с подругой. Просто не могла вспоминать ту жуткую ночь. Теперь она убегала, даже не попрощавшись. Только оставила записку Плам.

Это было подло и гнусно, но она чувствовала себя такой измотанной, бессильной и жалкой. Разражалась слезами по каждому дурацкому поводу: увидев солнечный закат, услышав блеянье ягнят на полях. Никто не должен видеть, в каком она состоянии. Даже Глория. Мадди слишком стыдно. И так больно находиться рядом с теми местами, где они с Дитером ласкали друг друга у водопада.

А какое было счастливое время!

Она написала Дитеру три письма с рассказом о случившемся, но потом порвала их, так и не отправив. Цена свободы – молчание. Теперь она должна быть сильной и жить так, словно ничего не произошло.

Возвратиться в Лидс – все равно что начать сначала. Отныне она совершенно другой человек. Старая Мадди осталась в прошлом, а новая за одну ночь стала более холодной и расчетливой. Никто не должен знать правды. Если Глория что-то сболтнет, она станет все отрицать и назовет подругу лгуньей. Глория и раньше подводила ее. Мадди должна убраться подальше от подруги, на случай, если той придет охота развязать язык. Для Мадди жизнь в Бруклине закончилась.

Плам осталась в доме. Разъяренный Джеральд умчался в Лондон. Бабушка обо всем позаботилась. Ее завещание было неоспоримо: никакого развода, или сын потеряет все. Если он снова женится, дом и земля отойдут к Мадди и ее наследникам.

Джеральд был взбешен. А вот Плам не знала, что делать. Но теперь Мадди это не касается.

Улицы Уэст-парка заполнила пена цветущих вишен. Свежая весенняя трава и молодые листья, распустившиеся на деревьях… на полях паслись ягнята, расцветала новая жизнь, но в сердце Мадди по-прежнему царила зима, серая, туманная и такая холодная!

Как она радовалась тишине чердачной спальни, рутине занятий, суматохе оживленных улиц. Все это отвлекало от кошмара последних недель, постепенно отходившего на задний план. И так легко было запереть боль в потаенном уголке, повесить огромный замок. С глаз долой…

Только во снах сердце предавало ее. Ей виделось, как она бежит по коридору, прислушиваясь к крику младенца, пытаясь найти, откуда он доносится. И всегда безуспешно. Коляска была пуста, но плач продолжался, пока она не просыпалась вся в слезах. И стыд с новой силой охватывал ее.

Из своего безопасного убежища на чердаке она написала вежливое письмо Глории, благодаря за доброту и участие, пообещав повидаться в Лидсе и пригласить на ланч. Но времени не назначила. Лучше, чтобы они пока не встречались, пусть у каждой будет своя жизнь.