— Тебе не кажется, что именно оружие прошло в человеческом сообществе наиболее впечатляющую эволюцию, а не что-то другое?

Похоже на суждение о том, что выживает сильнейший, но Дарвин все-таки имел в виду другое.

Однако это давало пищу для размышлений. И Поуг продолжал развивать свою мысль:

— Сравни с медициной и транспортом, красителями и часами, с компьютерами, пищевыми полуфабрикатами — да с чем угодно! Давать людям ртуть как лекарство или высасывать кровь с помощью пиявок. Или создавать самолеты, которые разбиваются, строить мосты, которые обрушиваются. Ученые и инженеры бьются над всем этим, используя метод проб и ошибок, убивая при этом людей, часто и самих себя. И один провал следует за другим, просчет — за просчетом.

— Вероятно, отчасти ты прав.

— А теперь возьмем оружие. Оно всегда было эффективно. С самого начала. — От волнения у него прорезался легкий, кажется южный, акцент.

Эффективно…

— Невозможно было иметь меч, который сломался бы при первом соприкосновении с другим клинком. И не существовало мушкетов, которые взрывались бы в руках стрелявших, — люди, занимавшиеся их изготовлением, не допускали ошибок. Они не могли позволить себе такой роскоши, как просчет. Вот почему из ружей, сделанных двести лет назад, все еще можно стрелять, и многие из них по меткости черта с два уступят нынешним.

— Естественный отбор.

— Оружейный дарвинизм, — подхватил Поуг.

Занятно было слышать подобные умствования от человека, который, быть может, и не был сам секретным наемным убийцей на службе у правительства, но получал деньги за то, что создавал им условия для работы и защищал.

Мы умолкли, но не потому, что исчерпали предмет для беседы. Из дома, хромая, вышел Райан Кесслер и направился к нам походкой медведя, только что вышедшего из зимней спячки.

— Есть новости? — спросил коп, глядя на «убежище».

— Пока ничего.

Наступила тишина. Райан стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в землю сильно покрасневшими глазами.

— Как там Мари?

— Ничего, держится молодцом.

Мы снова немного помолчали.

Потом вдруг с резким щелчком разблокировалась дверь «убежища». Райан заметно вздрогнул от неожиданности. Мы с Поугом и бровью не повели.

— Дело сделано, — сказала появившаяся на пороге Джоанн. — Я знаю, где Аманда.

И, не вымолвив больше ни слова, первой пошла в сторону дома, на ходу вытирая влажными салфетками кровь со своих рук.

В теории игр есть интересная концепция наказания партнера-оппонента «игрой вразнос».

Она проявляется в так называемых интерактивных играх — то есть таких, где одни и те же противники играют в одну и ту же игру снова и снова. Постепенно игроки приноравливаются к такой стратегии, которая приносит наибольшую пользу им обоим, хотя каждый в отдельности мог бы извлечь большую выгоду, играя иначе. Например, в той же «Дилемме заключенного» они осознают, что наилучший выход для обоих — отказ от признания вины.

Но случается и так, что игрок А отступает от выработанного принципа, ломает сложившийся стереотип и сознается, получая тем самым свободу, тогда как заключенного Б приговаривают к значительно более долгому сроку в тюрьме.

Игрок Б после этого как раз и «идет вразнос», отказываясь вообще от всякого сотрудничества, то есть от участия в игре.

Иными словами, стоит одному из участников игры рискнуть разок отступить от выработанных совместно правил, как его оппонент уже из принципа начинает все время играть не по правилам, жестко отстаивая только собственные интересы.

Конечно, в смертельной игре, которую я вел с Генри Лавингом, ни о каком сотрудничестве не было и речи, но к ней тем не менее вполне применима та же теория. Похитив девочку-подростка, чтобы под пытками выведать у нее некую информацию, с моей точки зрения, Лавинг переступил черту.

И теперь я имел право «пойти вразнос».

В конкретных обстоятельствах это означало отдать подручного Лавинга в полное распоряжение Джоанн Кесслер или, вернее, ее зловещего «второго я» — Лили Хоторн, чтобы заставить Макколла заговорить. Любой ценой. Я и сам умею неплохо допрашивать, но, чтобы расколоть человека, панически боявшегося Генри Лавинга, у меня ушло бы слишком много времени.

Здесь нужен был человек, которого Макколл испугался бы еще сильнее.

Вот из чего проистекал мой деликатный намек, сделанный в гостиной дома двадцать минут назад. Мои эвфемизмы, от которых у меня самого стыла кровь в жилах, она поняла мгновенно. Это я прочитал в ее глазах.

«Воззвать к его разуму?

Да, с точки зрения женщины, заменившей Аманде мать».

Мы вдвоем отправились к «убежищу». Макколл был по-прежнему накрепко прикручен к креслу. Охваченный страхом, он тем не менее был полон решимости не предавать Лавинга. Когда же я жестом приказал Ахмаду покинуть помещение, Макколл рассмеялся, чтобы скрыть тревогу: