Даже отец ее, огненный бог, теперь редко наведывался к ней. Она чуяла исходящий от него запах страха, когда он спускался в подвластные ей ледяные глубины; взгляд его непрестанно меняющихся глаз метался вокруг, а ослепительная улыбка тускнела в темноте.

Царица ощутила в себе прилив знакомой ярости и возжаждала вновь обрушиться на Мидгард, где люди, теплые и живые, как половина ее тела, обитали в лучах солнечного света. Она убивала бы их, сокращая их численность взмахами кочерги катастроф или уничтожая еще большее количество с помощью смертоносной метлы болезней. Только в ненависти могла забыть она смерть, прилепившуюся к ней, смерть, на которую она не имела возможности повлиять…

И вдруг в подземном царстве наступила темнота. Мертвецы прекратили свои стенания. Громадный черный пес, спавший у ног Царицы, мгновенно пробудился; красные глаза его сверкнули, а подгрудок поднялся в тихом сердитом ворчании. Глупый Дракон перестал жевать корень Мирового Древа. Внезапная тишина означала только одно — кто-то новый пришел в царство мертвых. Царица приподнялась на своих ногах, которые по всем правилам не должны были поддерживать ее, и задалась вопросом, кто же идет к ней — еле волочащая ноги дряхлая старуха или, скажем, мужчина с перерезанным горлом, которого…

У Царицы перехватило дыхание. Тот, кто шел к ней, принес с собой свет. Свет и нежный аромат цветов, от которого у Царицы на глаза навернулись теплые слезы. Могучий черный пес у ее ног тихонько заскулил.

Этого не могло быть… и все же это произошло. Прекраснейший из богов Асгарда пришел в ее владения. Он умер, бесславно к тому же, иначе ему нашлось бы место в Валгалле. Но что же случилось? Все любили Прекраснейшего. Он никогда не мог умереть. Все создания из всех миров поклялись никогда не причинять ему вреда…

— Все, кроме маленькой омелы, — послышался рядом с Царицей голос, дрожавший на грани смеха. — Они забыли попросить омелу дать свое обещание не причинять ему вреда.

И если случайно нашелся тот, кто сделал из омелы дротик, и кто уговорил Слепца метнуть этот дротик в ничего не подозревающего Прекраснейшего…

Да, это был отец Царицы, и впервые он казался счастливым, пребывая в ее владениях. Чего нельзя было сказать о Прекраснейшем. Его сияние уже начинало угасать, а печальное выражение лица с утонченными чертами привнесло странное чувство в сердце молодой Царицы.

— Он никому не доставлял неприятностей, — сказала она Отцу, подступая ближе к любимейшему, невиннейшему, нежнейшему из богов Эзира. — Он жил только для того, чтобы нравиться другим, восхищать их, чтобы… — Царица сглотнула комок в горле. — Чтобы радовать глаз и сердце. Даже мне это известно, Отец. Даже ты это знаешь. И все же… Ты убил его.

Широкая улыбка Обманщика обратилась в гримасу.

— Да, — подтвердил он напряженным голосом. — Я убил его.

— Но почему? — вскричала Царица.

Жалость захлестнула ее. Жалость при виде этого невиннейшего из невинных, очутившегося здесь, во тьме и холоде.

Голос Обманщика понизился до рычания. Черные глаза злобно запылали, и даже она, Царица Преисподней, дрогнула перед неприкрытой ненавистью этих глаз.

— Я убил его потому, что он был прекрасен. Потому, что он радовал глаз и сердце. Потому, что он был обожаем и невинен. Потому, что он был всем тем, чем ты и я… что они…

Ярость душила Обманщика, и гнев его наконец передался и дочери. Царице стало понятно, почему он пошел на это. Ведь оба мы, он и я, изгои, ненавидимые и презираемые Эзиром. Как и братья мои — Волк и могучий Змей — отвергнуты лишь потому, что они не столь благородны и приятны.

— Смелее, Прекраснейший, — медленно произнесла Царица низким, грудным голосом. — Добро пожаловать в Ад.

И с тех пор Прекраснейший, предательски убитый, был обречен томиться в царстве бесславно умерших… вплоть до наступления конца света.

Элвин испугался так сильно, что, резко отпрянув назад, споткнулся и упал. Дыхание у него перехватило, и он очумело таращился на кошку, не в силах произнести ни слова.

Ровена поднялась, мягко ступая лапками, подошла к Элвину и уселась у его головы. Слегка ударив себя пару раз по бокам длинным белым хвостом, она аккуратно обвила его вокруг лап.

— Ну, чего разлегся? — спросила она. — Давай-ка, вставай. Ты что же, не слушал Повелителя?

— П-повелителя?

— Повелителя Ангелов. — Ровена кивнула в сторону правой руки Элвина. — Это кольцо Соломона. Соломон умел слушать животных и понимал их язык. Даже от нижайшей из тварей исходит мудрость. — Кошка посмотрела на Элвина; кончик ее хвоста чуть дернулся, как бы в нетерпении. — Хотя, — она дугой выгнула спину, поднимаясь, — я не уверена, что мне нравится называться «нижайшей из тварей».