— А дар от меня, — сказала королева, улыбнувшись открывшей глаза Кеннаг, — вот этот конь.

Она уже поднялась на ноги и стояла рядом с лошадью, самой прекрасной из тех, которых Кеннаг когда-либо приходилось видеть. То была кобылица, сливочно-белая, словно луна, с гривой и хвостом золотыми, как солнце. Статная и горячая, она вскинула голову и тихо заржала, пристально глядя на Кеннаг темными глазами, в которых светился разум, бесконечно превосходящий по силе ум любой лошади из мира смертных.

— Ее зовут…

Кобылица вдруг ударила копытом о траву и проржала, как показалось Кеннаг, несколько возмущенно.

— Дашь ей то имя, какое тебе захочется, — сказала королева. — Она доставит тебя туда, куда тебе нужно.

— Время бежит быстро, даже здесь, — заметил король с ноткой грусти в голосе. — Сорок ваших дней осталось до того момента, когда будет уже слишком поздно.

— Но… — Кеннаг поднялась на ноги. Кобылица скакнула к ней и потерлась мягкой мордой о шею женщины. Кеннаг рассеянно погладила роскошно гладкую шкуру животного. — Куда мне идти? Кто тот другой, о котором вы говорили? Кто мой враг?

Но мир Доброго Народа вокруг нее уже начинал расплываться, исчезать. Лошадь быстро и целеустремленно двинулась к воротам, и Кеннаг пришлось торопливо последовать за ней. Впереди зиял выход из холма; снег снаружи беловато мерцал на фоне черноты теней и неба. Кеннаг оглянулась через плечо, еще раз выкрикнув свои вопросы. Однако фигуры короля, королевы и Эйрет уже стали едва видимыми, и Кеннаг только успела заметить, как они подняли руки в прощальном жесте.

Лошадь выскочила наружу через ворота, и Кеннаг выбежала за ней. Споткнувшись, она упала ничком в снег. Кеннаг сразу же поднялась на ноги, отплевываясь, и отряхнула снег со своего плаща. После мира иного снаружи ей показалось очень холодно.

И тут она вдруг поняла, что не знает этого места. Конечно, в Тир на Н'Олдатанна, должно быть, много дверей, и Добрый Народ выпустил Кеннаг из какой-то другой, дабы ускорить ее путешествие. Снега здесь было гораздо меньше, и близился рассвет.

Хорошо бы узнать, где же я все-таки нахожусь! — подумалось Кеннаг.

Она повернулась к лошади, будто та могла помочь ей в этом. Кобылица из Страны Эльфов, не утратившая и здесь своей красоты, так поразившей Кеннаг в царстве Доброго Народа, пристально смотрела на что-то. Страх зашевелился внутри у Кеннаг, и она резко развернулась.

Довольно долго она не могла разглядеть, что это такое. Белое как снег, оно поначалу было неподвижным. Но зрение Кеннаг стало уже другим, не таким, как у остальных смертных, и постепенно она начинала различать очертания неведомого существа. Глаза ее расширились, дыхание перехватило. Ладно божественные создания из Страны Эльфов — они ведь даже взору приятны, но это!..

— Пожалуйста, не бойся меня, — сказал призрак.

Холодно было в Нифльхейме и темно; и хлад этот, и тьма были здесь вечными. Но не было тут тишины.

Крики ужаса и вопли агонии нескончаемым эхом метались по подземному царству. Рыдания и жалобы выступали более тихим контрапунктом, сопровождающим какофонию страданий. А фоном всему этому служил звук непрестанного скрежетания и чавканья — то Дракон грыз и жевал корни Мирового Древа в своем бесплодном стремлении завалить его.

Царица Преисподней в одиночестве ужинала за своим столом, называемым Голодом теми, кто страшился оказаться угощением на такого рода трапезе. Она соскребла последние кусочки костного мозга и мозга головного с тарелки, называемой Голодание. Хихикая, Царица пренебрегла хорошими манерами, которым научил ее отец, Обманщик, и начисто вылизала тарелку розовым своим языком. Подземный сумрак, так страшивший многих, был для нее вполне приемлемым освещением, и она с улыбкой воззрилась на свое лицо, отразившееся в бронзовом зеркале Голодания.

Красивая девушка — Царица Преисподней! Молочно-бледен лик ее, изумрудны глаза, огненно-рыжи у нее кудри. Она снова улыбнулась. Сама Богиня-Кошка с ее прославленной красой, и та не ровня Царице…

По крайней мере от пояса и выше.

Улыбка угасла на полных алых губах Царицы. Она коснулась своего лица тонкими длинными пальцами — наследием отца — и провела ими по безупречной линии своей лебединой шеи. Затем потрогала груди свои, полные и твердые, словно молодые спелые яблоки; соразмерные, не раздувшиеся и жирные, как у коровы, но и не маленькие, не жалкие. Вот и упругий животик, касаться которого — одно удовольствие.

А ниже и начиналось уродство. Руки, теплые и живые, дотронулись до холодной, мертвой плоти. Скривившись от отвращения к нижней части своего собственного тела, Царица брезгливо вытерла о скатерть испачканные разлагавшейся плотью пальцы. Жуткий запах пугал даже ее самоё.

Именно потому Отец Всемогущий и поручил ей властвовать над бесславно скончавшимися — Царица сама была полутрупом. Сюда не приходили герои Валгаллы, здесь принимали только тех, кто умирал от постыдно преклонного возраста либо от болезней, зачастую вызываемых набегами на мир людей самой Царицы.