Стояла ранняя осень, и он слонялся по саду. Часто срывал листья вишни и подолгу их разглядывал. Лист — это своеобразная карта, на которой он искал утраченные пространства.

Прожилки на вишневом листе — точь-в-точь как на носу римского сенатора, и вообще это — каменная стена, надежная, крепкая. Вокруг трава. Цезарь стоял на коленях и писал на дощечке. Gallia omnis est divisa in partes tres [44] . Варвары увенчали свои головы венками. Зелеными. Был праздник. Где? Возле моря. Lole? Lepo. Eglelo? Ты прав, древний балт. Смотри же часами на волны Балтии. Смотри на вишневый лист. И поменьше переживай. «Широко раскачиваясь на темных вечерних волнах…» — нет, это не по мне. Кривые сосенки у моря. Смола стекает по стволу, падает на песок, и ее подхватывают волны. Драгоценный камень в венецианском плетении. Римский сенатор держит на ладони кусок янтаря. «Он красивее золота», — говорит сенатор, потому что сундуки его полны сестерций, а янтарь у него один. Augo? Ridij. Skambino? Palo. Древний балт, тот, что с музыкой в ладу, покажи мне, балт, дерево, которому ты молился. Разве оно приказывает? Нет. Значит, оно несет покой? Да. Погляди на дым, который поднимается в небо, на полевицу, на летящую птицу. На вишневый лист. Это тебе по силам.

У Гаршвы постоянно случалось расстройство желудка. Он то и дело бегал в деревянную будку, в двери которой отец вырезал дырку — кривоватое сердце. Гаршва торчал в уборной и сквозь эту дырку в виде сердца видел клочок неба.

«Охлади мою грудь своей хладной волной», — декламировал он. И думал о том, что надо бы дописать стихотворение, которое он разорвал когда-то и выбросил клочки в Неман. Но у него не получалось. Возникали просто отдельные слова. Lalo, балт, римский нос, skambino, небо, янтарь. Через месяц врач вылечил Гаршву от поноса.

Женя явилась к нему под вечер, чистая, намытая, не слишком постаревшая, как это бывает у очень мелких женщин. Гаршва сидел на веранде. На скамейке лежал пучок веток акации. Антанас держал точно такую же ветку, обрывал листочки, словно гадал «любит — не любит», и бросал наземь.

— Здравствуй, котик, — проговорила Женя. — Слышала, приболел. Один твой друг сообщил мне.

Гаршва хмыкнул и молча продолжал обрывать листочки. Женя поставила на стол чемодан.

— Привезла, вон, масла, сала, яиц. Я тебя не забыла, котик.

— Рад за тебя, — откликнулся Гаршва.

— Красиво тут. Можно я осмотрю комнаты?

— Ступай, — разрешил Гаршва.

Спустя минуту Женя снова появилась на веранде.

— Неплохо. Не мешает убраться.

— Коли не лень, пожалуйста, — согласился Гаршва, обрывая листочки у последней ветки. Женя ласково провела пальцами по его шее.

— Могу я у тебя поселиться? Ты ведь один?

— Один. Только продуктов у меня маловато.

— Не беспокойся. Мы с тобой раздобудем еду.

— Мы с тобой раздобудем.

— Думаю, это место подойдет, — проговорила она как бы невзначай, про себя.

— О да, место, конечно, подойдет, — согласился с нею Гаршва.

— Ты уже догадался? — удивилась Женя.

— О чем?

— Ну, что я задумала?

— Полагаю, что-нибудь стоящее?

Женя внимательно оглядела Гаршву.

— Скажи «раз».

— Раз.

— Два.

— Два.

— А сколько будет дважды два?

— Четыре?

— А двенадцать плюс пятнадцать?

— Двадцать семь. Ты, что, арифметике учишься?

— Вроде ты в порядке, — констатировала Женя. Вдруг она наклонилась к нему и прошептала:

— Скажи. Я — Антанас Гаршва.

— Я — Антанас Гаршва. Был и буду. Во веки веков, аминь, — прошептал Гаршва.

— Ну, ты почти в порядке. Ладно, пошла жарить яичницу.

В ту ночь Гаршва вспомнил давно забытые вещи. Он переспал с Женей и за завтраком умял яичницу из четырех яиц с салом.

Женя завела с ним обстоятельный разговор на второй день своего пребывания. Был вечер, и желтая круглая луна медленно проплывала над Артиллерийским парком.

Этой теплой осенью сильно пахли акации. Поскрипывала рассохшаяся скамейка на веранде. На столе стояло масло, лежали ломти хлеба. Женя поднялась и стала убирать со стола. И когда все сложила на деревянный поднос, попросила:

— Включи свет.

Гаршва нажал на кнопку. Женя тщательно протерла столешницу.

— С завтрашнего дня займусь бизнесом, — объявила она вдруг.

— Хочешь открыть магазинчик? Неприбыльно все это. Товаров сейчас нет, да и покупатели не потащатся в такую даль.

Женя сердито сверкнула глазами.

— Ты что, дурак или просто придуриваешься?

Гаршва отвернулся от нее. Сквозь стекла веранды он наблюдал за луной — полнолуние всегда притягивает.

— Послушай, котик. Мой бизнес все тот же.

— О, — произнес Гаршва, не отрывая взгляда от луны. Она как раз уселась на трубу казармы рядом с гауптвахтой и очень напоминала человечка, которых рисуют дети.