— Понимаешь, хочу здесь заняться своим бизнесом. Мы бы с тобой неплохо заработали.

— А сколько будешь платить за квартиру?

— По крайней мере, ты будешь сыт, я тебя одену, станешь спать со мной бесплатно.

— Божественная перспектива.

— Согласен?

— А на какую клиентуру ты рассчитываешь?

— На немцев. Да ты не бойся. Простым солдатам я не даю. У меня теперь высокая марка.

Гаршва рассмеялся.

— Мой знакомый пекарь — директор табачной фабрики. Кордебалет занимается распределением квартир и ордеров на материалы. Кларнетист из Бремена дирижирует Генделем. Бременский музыкант. Мне рассказывали: один хозяин выменял на муку пианино и день-деньской наяривает одним пальцем польку. Русские пленные убирают его поля. Такую зарисовку я обнаружил в одном еженедельнике. Несколько десятков раз там повторялись слова «кто-то» и «почему-то». А какого ранга офицерам ты даешь?

— А ты и в самом деле глуп, — с грустью заметила Женя.

— Уходи, — спокойно сказал Гаршва.

— Слопал мое сало и яйца, а теперь — уходи! — огрызнулась она.

— В комнате у меня лежит позолоченный портсигар. Забирай его и уходи, — все тем же мирным тоном проговорил Гаршва.

Луна соскочила с трубы. Небесный Пикассо расколол наивную гармонию. Сырость проникала в помещение через открытое окно. Гаршва затворил его. Он хотел еще раз повторить «уходи», но охвативший его покой оказался таким полным, что он промолчал и широко улыбнулся, совсем как эта ребячливая луна над Артиллерийским парком.

— Я напишу хорошее стихотворение, — мягко сказал он. — Кажется, начинаю постигать трансцендентность. Мгла. Туман, плывущий со стороны болот. Туман старинных песен. Туман у меня в голове. Форменный туман. Из туманности рождается слово, это уже фонетический туман… а как ты думаешь, Женя? Я использую болота, использую распятие, использую lo eglelo, использую… Что бы мне еще использовать? А? Женя?

— Глупый дурень, — прошипела она.

— Что бы мне еще использовать, что бы ухватить такое? А? Женя?

— Ухвати себя за одно место… — она уже закончила уборку и ушла в комнаты. Гаршва побрел в поле. Он забыл про луну, которая скользнула за крышу его дома. Труба казармы, что рядом с гауптвахтой, торчала теперь так обыденно. Гаршва сломал ветку акации.

Женя осталась. На веранде она установила железную печурку и завесила окна солдатскими одеялами. В доме у Гаршвы поселились еще две девушки: светловолосые, веселые толстушки. Бордель содержался образцово. Каждый вечер звучали песни подвыпивших гостей. Немцы с удовольствием наезжали сюда, в предместье. Коллег Гаршвы вышвырнули вон, когда они попытались освободить Антанаса из этого плена. Женя водила своих клиентов на веранду и там на ломаном немецком объясняла чужеземным офицерам:

— Это известный литовский поэт. Большевики его зверски пытали. Били молотком по голове до тех пор, пока он не сошел с ума. Но он совсем не опасен. И даже пишет. Он уважает немецкую армию. Потому что она принесла ему освобождение.

Клиенты разглядывали улыбающегося Гаршву и угощали его коньяком. Гаршва обычно принимал подношения и выпивал коньяк со словами: «Ich danke ihnen recht schon» [45] , затем пожимал всем руку. После чего объяснял, что Женя вместе с доблестной германской армией спасла его от нищеты и он необычайно счастлив, поскольку может теперь размышлять о трансцендентности. О, он напишет достойную книгу. В нее войдет цикл стихов посвященных непобедимой немецкой армии и ее гениальному вождю. Он будет следовать Фридриху Ницше в постижении мистики.

Клиенты приходили к единодушному мнению, что Гаршва — безобидный безумец и по большому счету не лишен разума, поэтому они платили Жене больше, чем следовало, и даже привозили с собой импозантные свертки с едой. «Мы не Иваны, мы — культурная нация», — говорили они.

Бордель закрыли совершенно неожиданно. Одна из девушек украла у фельдфебеля золотые часы. Женю вместе с девушками отправили в тюрьму, а самого Гаршву коллеги отвезли в больницу.

Гаршва отчетливо вспомнил то ясное зимнее утро, когда он наконец пришел в полное сознание. Он проснулся и посмотрел на пол. На полу было полным-полно зеленых листьев. Гаршва взглянул в окно. На крышах лежали толстые пласты снега. За ними проступала белая, заснеженная Каунасская Кафедра. Гаршва сразу сообразил, что он находился в больничной палате. Она была вытянутая, тесная, с коричневыми стенами. Железная кровать, столик, окно, на окне — решетка. Гаршва сбросил одеяло и сел в кровати. Огладил свою полосатую пижаму. После чего поднял с пола зеленый листочек. Он был бумажный. На столике лежала проволока, обернутая зеленой бумагой, с прикрученными листочками. Имитация веток дерева.

Гаршва нащупал звонок и нажал на кнопку. В комнату вошла сестра милосердия, высокая, старая женщина с монашеским лицом.

— Доброе утро, — проговорил Гаршва.

— Доброе утро, господин Гаршва.

Антанас все еще вертел в руках бумажный листок.

— Что это означает?

Сестра изучающе на него посмотрела.

— Ваше любимое занятие.

— Я обрывал листочки с этих проволочек?

— Чаще всего. Иногда вы писали.

— Могу взглянуть?

Сестра выдвинула ящик стола и достала оттуда несколько мелко исписанных листов бумаги. Гаршва взял их. Он читал, а сестра стояла и смотрела на него.

прочитал он вслух.

— А я долго… долго был таким?

— Довольно долго. Несколько месяцев.

— Могу я видеть доктора?

— Сейчас.

Сестра ушла. Гаршва встал. В выдвинутом ящике блеснуло карманное зеркальце. Гаршва поглядел в него.

Волосы острижены. От самой макушки вниз сбегал волнистый шрам. Гаршва видел собственное серое лицо, многодневную щетину, незнакомые складки возле губ, обвислый подбородок. В палату вошел врач. С округлым, ангельским личиком, с гладко зачесанными волосами, в опрятном, чистом халате.