— У вас фантазия дай бог каждому, но я пока не разобрался в вашем творчестве. Во всяком случае, это сегодня востребовано…

— Вы действительно философ?

— Философ — громко сказано. Преподаватель философии будет вернее.

— Вы забыли прибавить «скромный». Какая разница? Раз вас повело в эту сторону, значит, есть мысли в голове…

Федор подумал, что сейчас она спросит о смысле жизни, но она не спросила. Помолчав, сказала:

— Востребовано, да. Но не только. Это просто совпадение. Я счастлива, когда работаю, одна в мастерской, окна раскрыты, яркий солнечный день, тишина… мои собаки рядом, даже запах краски радует… Я безмерно благодарна своему мужу за то, что мне не нужно создавать… товар, крикливо его рекламировать, участвовать или, как сейчас говорят — тусоваться… Понимаете, я просто пишу, рисую, строю без цели, без мысли, а потом иногда появляется смысл… сам по себе. А выдумки про подсознание, грань между реальностью и потусторонним, здесь и там просто эквилибристика, дань моде, иначе все, кто пишет в этой манере, считались бы психопатами. Не без них, конечно, как и везде, но таких единицы.

Федор промолчал. Он чувствовал примерно так же, но оставил свое мнение при себе. Он давно заметил, что мэтра раздражают критические замечания дилетанта, не просто раздражают, а приводят в ярость. От поклонника требуется лишь одно — восхищение. О живописи Федор мог судить в режиме «нравится — не нравится», а попытки объяснить, что хотел сказать автор, гиблое дело. Иногда ничего не хотел.

— Какой вы меня себе представляете? — вдруг спросила Майя.

И снова Федор почувствовал, что ей это интересно и почему-то важно, и нужна правда.

— Одинокой, напуганной, сторонящейся людей, — сказал он, не раздумывая, с ходу. Подумал и добавил: — Не прощающей… возможно.

— Однако… — пробормотала Майя. — Неужели это так заметно?

Федор пожал плечами и не ответил. Туман поредел — они выскочили из низинки. Светила луна. Вокруг стало светло, пусто и плоско. Потрясающе красивый двухмерный мир простирался вокруг. Дальше они ехали молча, еще раз обкатывая сказанное. Во всяком случае, Федор.

— Здесь нужно свернуть, — сказала Майя.

Это была деревня для богатых, обнесенная высоким металлическим забором. Перед воротами шлагбаум.

— Я сейчас, — бросила Майя и выбралась наружу. — Машина-то чужая…

В окне сторожки показалась чья-то голова, Майя что-то сказала. Голова кивнула. Послышалось жужжание электроники, поперечина шлагбаума стала медленно подниматься, а створки ворот поехали в стороны. Федор никогда здесь не был — никто из его знакомых тут не жил. Они проехали по неширокой асфальтовой дороге, свернули раз, другой и остановились у ажурной чугунной калитки. Две собаки тенью метнулись из глубины сада, вспрыгнули передними лапами на край ограды.

— Это Дашка и Машка, не бойтесь, они смирные и любят гостей. Машину можно оставить здесь. Пойдемте.

Негромко лязгнула калитка. Собаки молча бросились к Федору, облизали ему лицо горячими шершавыми языками, метнулись к Майе, потом снова к нему. Были это красивые и гибкие борзые, как определил Алексеев.

— Брысь! — Майя отпихнула одну ногой. Это вызвало новый приступ восторга, собаки запрыгали как мячики. К удивлению Федора, беззвучно. Одна из них лишь слегка взвизгнула.

Предложение оставить машину снаружи он расценил как намек на краткость визита и собирался откланяться. Но он ошибся.

— Идите к дому, я их уйму! — приказала Майя.

— Поздно, вам нужно отдохнуть, — сказал он неуверенно. Уходить ему не хотелось.

— Я все равно не смогу спать. Хотите кофе? Кофе! — повторила она с нажимом. — Я приглашаю вас на кофе. Ничего больше!

Федор не понял, что она имеет в виду — то ли в доме нет других продуктов, то ли что-то другое. Он чувствовал себя неловко, подозревая, что они звучат в разных тональностях. Пригласи его ночью на кофе любая другая женщина, он бы понял это однозначно.

— Майя, не бойтесь меня, — вдруг вырвалось у него.

— Не буду, — ответила она серьезно. — Можно на кухне? Там уютнее.

— Давайте. Люблю кухни.

Она рассмеялась.

Они сидели друг против друга за громадным столом с мраморной серой в прожилках столешницей, в тяжелых керамических кружках дымился кофе. Теперь Федор смог рассмотреть ее наконец. Узкое лицо, очень светлые глаза, тонкий нос и маленький рот, длинные прямые светлые волосы… черное платье.

Федору казалось, он понял, почему Майя постоянно в черном. Черное для нее как рамка для неброского и невыразительного карандашного рисунка или акварели, вкупе с белой полоской омеги и браслета из проволочек с десятком звякающих подвесок… Это была гармония, как он понял, инстинктивная или культивированная — не ему судить.

— Вы один? — вдруг спросила Майя.

— Один.

— Почему?

— Так получилось.

Так получилось — и что тут скажешь? Что-нибудь банальное — не встретил ту самую, единственную, или что был занят, упустил время гона, когда кипят гормоны, не хотел и не хочет бремени? Что говорят в таких случаях? Что философия предполагает одиночество?

— Вас бросили?

Федор опешил. Ну, бывало, наверное, бросали, и он бросал. Но чтобы так однозначно… Майя ставила его в тупик своей прямолинейностью, она разделывала его с непосредственностью таксидермиста или ребенка, отрывающего голову кукле, чтобы посмотреть, что там, внутри. Он вспомнил ее картину с обнаженным мужчиной и женщиной в подвенечном наряде…