Как только братва после четких инструкций разошлась, Павел достал мобильник и, немного поразмыслив, ткнул пальцем знакомую до боли в глазах цифровую комбинацию.

К телефону долго не подходили. И, наконец, когда он совсем было отчаялся, трубку сняли и детский голосок пропел:

— Але?!

— Мне папу…

— Его нет. А кто его спрашивает?

Павел дал отбой. Возможно, тот, с кем он жаждал встречи, действительно отсутствует, или… Это «или» могло таить в себе все, что угодно…

Многие были недовольны политикой правления Павла, упрекая его в излишней суровости. И никому не хотелось задумываться над тем, что железная дисциплина, диктуемая его волей, избавляла их от неприятностей.

Тот, кто в свое время захотел и смог с ним договориться, сейчас давно не волновался за положение общих дел, наперед зная, что Павел не допустит просчета.

К дому матери он подъехал лишь спустя два часа.

Заглушив мотор машины, Павел взял в руки увесистый пакет с фруктами и шагнул к крыльцу. Входная дверь была распахнута настежь и тихонько поскрипывала на ветру. Потоптавшись у порога несколько минут, он сунул руку за ремень брюк и, достав оттуда пистолет, осторожно вошел в дом.

Комнаты встретили его пустотой…

Зарычав, словно раненый зверь, Павел саданул пинком по ведру, отчего оно покатилось по полу, оставляя мокрый след на домотканых дорожках, и рухнул на скрипучую табуретку.

Выходит, и здесь его опередили…

Думать о том, что Женька могла убежать сама, ему не хотелось. Сделать это, по его разумению, она просто-напросто не могла. В памяти всплыло ее измученное страхом и болью лицо, протянутые в немой мольбе руки. От жалости и сострадания он сейчас готов был разорвать на части любого, кто причинит ей вред. Мысль о том, что он сам, всего лишь три часа назад, хотел закопать ее живьем в одной могиле с убитым другом, Павел усиленно заталкивал поглубже. Но она всплывала вновь и вновь. Била его тупой болью в висок, громыхая набатом осуждения.

«Я найду тебя! Я спасу тебя! — метался Павел по дому, на ходу распихивая по карманам патроны и несколько пачек долларов, припрятанных в матушкиных схронах на черный день. — Пусть только кто-нибудь попробует тебя обидеть!»

Впрыгнув в машину, он завел мотор, и только тут на него наконец снизошло прозрение: все происшедшее за эти два дня не что иное, как начало великого кошмара… Кошмара, которым всегда заканчивалась жизнь таких, как он. Когда остаешься совершенно один, а все, кто раньше был рядом, или мертвы, или там, по другую сторону баррикады.

Он не был дураком и прекрасно видел, что в немногочисленных рядах его парней наметился раскол. Сашка Одуванчик был поглупее остальных, вот и развязал язык, тогда как другие помалкивали, пряча кривые усмешки в воротниках.

— «Крыши» вам ментовской захотелось!.. — скрипнул зубами Павел, медленно трогаясь. — Ну что же, я дам вам «крышу»! Да еще какую!..

Часы на стене пробили полночь. Кряхтя и охая, Лаврентий сполз с широченной кровати и, бросив брезгливый взгляд в сторону похрапывающей жены, пошел в гостиную. Окна, как всегда, были настежь. Опасливо потрогав шторы и убедившись, что за ними никто не прячется, Лаврентий тяжело вздохнул и, немного поразмыслив, налил себе стакан водки.

— Да не пойди во вред младенцу, — вполголоса бормотнул он и опрокинул содержимое стакана в рот. — Хороша!..

— Даже ночью жрешь! — неожиданно раздалось в тишине.

Лаврентий оглянулся на воинственного вида супругу и с раздражением буркнул:

— Чего тебе? Иди спи…

— А тебе чего не спится? — Татьяна широко зевнула, лязгнув целым рядом золотых зубов. — Пошли, Лаврюшечка…

— Лаврюшечка!.. — скорчился в гримасе супруг и плюнул ей вслед. — И на кой черт я двадцать лет назад с тобой связался?..

Он сморщился от неожиданной боли в желудке. Так бывало и раньше, когда ему доводилось понервничать, но от того, как он взбесился сегодня, могли возникнуть серьезные осложнения.

Открыв дверцу бюро, он достал флакончик с таблетками и швырнул парочку под язык. Неприятная терпкая горечь тут же свела челюсти, вызвав непрошеную слезу.

— О черт! — выругался Лаврентий, опускаясь в кресло. — Сегодня, наверное, не усну.

Взгляд его сместился на фотографию двадцатилетней давности, где были изображены они с Татьяной. Когда-то с симпатичным личиком и прелестной фигурой, она, родив двоих дочерей, разъелась и превратилась в бесформенную, с позволения сказать, женщину. Хотя женщиной Лаврентий не считал ее уже лет десять. Кто знает, может быть, именно это отвращение к кустодиевским формам супруги и толкало его в объятия молоденьких стройных девушек, одна из которых сегодня натянула ему нос…

Вспомнив о том, что произошло несколько часов назад, Лаврентий заскрипел зубами, и тут же дикая боль ударила под ребра, заставив его застонать. Согнувшись пополам, он кое-как добрел до широкого дивана и рухнул на него всей тяжестью своего веса. И только-только он закрыл в изнеможении глаза, как в висок ему уткнулось что-то твердое и холодное.

— Просыпайся, падла! — раздался свистящий шепот почти над самым ухом.

Лаврентий резко вскинулся и, скорчившись от боли и страха, тут же уперся взглядом в пылающие ненавистью глаза Павла.